всём этом участвовал. А потом англичане ещё хотели привести мою жену и дочерей, чтобы надругаться над ними у меня на глазах. Думали, что я этого точно не выдержу. Но что-то у них не получилось...
-- Но ведь твои же дочери не виноваты, что они твои дочери! -- в ужасе воскликнул Птичий Коготь.
-- Не виноваты, конечно. Не в этом тут дело. Англичане хотели, чтобы я дал им доступ к секретным документам -- а это означало мучительную смерть для сотен людей. Я не мог пойти на это. Уж лучше бы палачи запытали насмерть меня самого, я понимал, что враги всё равно не пощадят меня. И мать моя знала, что её не пощадят. Но также я знал, что если я выдам секретные документы, то жёны и дочери тех, кого по ним найдут, тоже будут растерзаны этими зверями! А в конце Золотой Лук лично пытал меня, он сам вызвался. Я терпел, пока не потерял сознание, и меня бросили, решив, что я мёртв.
Юноша смотрел на Асеро с восхищением.
-- Знаешь, когда твои добродетели нахваливали разные глашатаи, я не верил ей и в душе смеялся. А теперь вижу, что ты... ты даже лучше, чем тебя представляли. Я не думал, что ты способен жертвовать собой ради других. А теперь вижу, что ты действительно герой. Нет, ты должен жить! Таких людей как ты -- очень мало. Ты действительно один из лучших людей на нашей земле.
-- Да мне и самому умирать не хочется. Я очень надеюсь, что меня всё-таки оправдают. Но если не удастся, тебе не стоит пытаться защитить меня силой. Только погибнешь напрасно. Лучше если меня всё-таки повесят, то отомсти Золотому Луку.
-- Отомщу! Клянусь! Хотя я много лет прожил с ним в одной деревне, я никогда не думал, что он способен на такое...
-- Но ведь ты же сам говорил, что он людей бил? И унижал при этом. Так что чего уж тут удивительного?
-- Ну... -- юноша замялся, -- нам в школе учитель говорил, что нам, мальчишкам, свойственно бить и унижать друг друга. Это, мол, оттого что у нас кровь буйная, не перебродила, оттого нас драться и тянет... Ну, то есть должны мы обижать друг друга, к девчонкам под юбки пытаться залезть... что это природа такая, и к тому же нам это полезно, чтобы выделить наилучших.
-- И что, тот, кто сумеет избить или унизить другого, наилучший?! -- спросил ошарашенно Асеро.
-- А что, когда ты в школе учился, разве не так было? Ведь ты же в детстве среди простых людей жил.
-- Да, жил. Но у нас никто никого не бил и не унижал. Нас с детства приучали ценить своё и чужое достоинство. А однажды произошла одна очень поучительная история. Мы писали сочинение. Помню, я очень старался, переписывал уже черновик, пытаясь не допустить ни одной кляксы. И вдруг мне в лицо кто-то плеснул чернила. Чистовик погиб совсем, на черновик тоже попало, а всё моё лицо и одежда были в чернилах. Я почти ничего не видел, почти на ощупь пришлось пройти к школьному умывальнику во дворе. Учитель сказал мне: "Промой глаза тщательнее, а то можешь повредить зрение. А о сочинении не беспокойся, можешь написать его потом дома".
Говоря это, Асеро внимательно следил за реакцией Птичьего Когтя. Юноша напряжённо слушал, приоткрыв рот.
-- Умываясь, я слышал обрывки того, что учитель говорил моему обидчику. Говорил о ценности человеческого достоинства, о том, что людей нельзя унижать, тем более без причины... Ведь я не сделал своему обидчику ничего плохого, просто обычно у меня сочинения хорошо получались, а у него плохо. Он был каньяри, а у нас в школе занятия были на кечуа, так как каньяри был он один. И в общем-то он язык знал. Тут не совсем в языке дело, он в глубине души считал нас... ну, почему-то хуже. Я тогда не понимал, что можно к другим людям относиться хуже из-за их национальности. Ну знал я, что он каньяри, а я кечуа, ну и что с того?
Пустая деревянная миска уже выпала у его незадачливого стража из рук.
-- Ну а потом, когда я вернулся в класс, учитель потребовал от того юноши, чтобы он признался, почему это сделал, и чтобы попросил прощения у всех и у меня лично. Но тот не хотел. И тогда учитель сказал нам, что тот счёл себя выше всех нас и потому готов оскорблять нас всех и каждого по отдельности. И что если он сейчас же не извинится, то мы вправе его наказать. Сказал, что даже побить его можем, но только не по лицу, и не по промежности, чтобы не искалечить. Тут юноша не выдержал, встал на колени и заплакал. В тот момент я подумал, что он раскаивается в своём поступке, и был даже готов его простить. Ну, бить его, конечно, не стали. Но потом мать и отец его пришли к учителю разбираться и доказывали ему, кажется, что он слишком жестоко поступил с их отпрыском. И что, мол, его лучше было вообще не наказывать, а простить ему шалость. В общем, он им так ответил, что вскоре те приняли решение о смене места жительства. А когда они уезжали, тот юноша, пользуясь безнаказанностью, кричал, что я сын шлюхи, и прочие гнусности про меня и моих родных. А учитель потом сказал, что если человек готов нас унижать и оскорблять, то ему не место среди нас.
-- Странно это всё. Я и не мог себе представить, чтобы учитель был... таким. Хотя наш старый учитель нас тоже такому не учил... Больше письму и счёту, и прочему, что надо в школе знать. Как он нас воспитывал, я не очень помню... Старшие говорят, что у нас вообще какая-то ерунда со школой пошла. Раньше учились по четыре года, а дальше или в столицу доучиваться, или ремеслу учиться. Но потом решили школу продлить до армии. И в результате и младших должны дома доучивать или родители, или братья-сёстры, и старшие мучаются.
-- Да, помню о таком эксперименте, но вроде для старших это добровольно должно быть?
-- Должно. Но если родители хотят для детей карьерных перспектив, то не отвертишься. Впрочем, не могу жаловаться, мне поначалу нравилось слушать то что он говорит. А говорит он, что главное обучить жизни юношей, когда у них кровь пробуждается,
