надвигалась нешуточная гроза.
Тем временем Большой Камень привёл пленника в деревню на площадь для народных собраний. Тут же сбежалась толпа местных жителей.
-- Смотрите, кого я привёл! -- радостно кричал Большой Камень. -- Ворон не обманул нас! Такая добыча не каждый день! Это сам Асеро, бывший Первый Инка! Посмотрите, как он жалок и грязен!
К нему подбежала женщина лет тридцати, нарядная и накрашенная, и стала хлестать его по щекам:
-- Вот тебе за то, что убил моего отца! Вот тебе за смерть моего брата! Вот тебе за мою погубленную в ссылке молодость!
Какие-то люди на заднем плане возбуждённо кричали:
-- Повесить его! Мало повесить -- сжечь! Повесить его, да только не за шею, а за что другое, чтобы мучился подольше! Сволочь!
Потом толпа расступилась, пропуская старейшину, которого легко можно было узнать по расцветке туники. В отличие от других, он не кричал и не бесновался, но во всей его слегка сгорбленной фигуре чувствовалось горе, а когда он скрестил взгляд на Асеро, то горе обернулось ненавистью:
-- Вот, значит, человек, который опозорил и погубил мою дочь, -- сказал он мрачно.
-- Клянусь, я не виноват! -- закричал Асеро, -- В своей жизни я не взял силой и одной женщины! Англичане оболгали меня!
-- Не оправдывайся, слизняк! Стрела была такой красавицей... Вот тебе! -- и со всего размаха он нанёс Асеро пощёчину, которая была куда крепче, чем удары слабых ручек накрашенной красотки.
-- Клянусь тебе, что я в жизни не брал женщин силой! Я вообще других женщин кроме жены не знал!
-- Лжёшь! -- и старейшина ударил его ногой, целясь в пах, но видно, что, в отличие от Золотого Лука, он к таким ударам не привык, и потом Асеро сумел увернуться.
-- Погоди избивать! Выслушай! Кто сказал тебе, будто я твою дочь погубил?
-- Золотой Лук сказал! Признавайся, сколько раз ты Стрелу лапал?
Асеро заговорил торопливо:
-- Послушай, делай со мной что хочешь, хоть вешай, хоть казни, но дай мне высказаться! Я должен сказать тебе кое-что очень важное о твоих сыновьях...
-- Да что ты можешь мне сказать такого, чего бы я сам про них не знал?!
-- Что твой сын, Золотой Лук, братоубийца!
-- Что-о! Ты лжёшь, мерзавец! Я знаю, что Золотой Шнурок мёртв, но это всё из-за тебя, сволочь!
Последовала ещё одна пощёчина и попытка ударить по промежности.
-- Я всё расскажу тебе, только дай мне высказаться! Казни меня, если хочешь, но выслушай перед этим!
Вдруг выбежала какая-то старуха и, схватив старейшину за плечо, заговорила:
-- Послушай, сынок, остановись. Ты сам говорил, что хочешь судить его по закону! Так не забивай его на месте. Может, он и в самом деле не виноват? Откуда ты знаешь, что Золотой Лук сказал нам правду? У него у самого глаза убийцы!
-- Мама, не неси чепухи. Какие ещё глаза убийцы? Первый Инка перед нами виноват. Это он изнасиловал твою внучку, убил твоего любимого внука.
Старуха сказала твёрдо:
-- Это мы выясним на суде. Но я не хочу, чтобы мой сын бил людей, тем более ногами. Прекрати это делать и объяви о суде.
Старейшина подчинился и, возвысив голос так, чтобы его слышала вся деревня, объявил:
-- Братья мои, завтра мы будет судить этого недостойного потомка Солнца! Но для этого понадобится целый день, и мы подготовим к нему вопросы. А пока пусть посидит в сарае под стражей. Сынок, будешь его караулить?
-- У меня дел много, папаша, надо же вопросы составлять, пусть этого негодяя кое-кто другой караулит. Ты знаешь, о ком я. О том, у кого этот мерзавец родного отца укокошил. Да, и главное, чтобы он всю ночь провёл связанный, он ведь такой хитрец, стоит чуть ослабить путы, и пиши пропало. Но наш сосед человек надёжный...
Потом старейшина прибавил тихо, обращаясь к пленнику:
-- Как бы я хотел, чтобы ты после смерти родился вновь, стал бы отцом прекрасной дочери, а потом в тот момент, когда она достигнет тринадцати лет, рвал бы на себе волосы с отчаянья, что её обесчестил какой-то подонок.
Асеро не ответил на это ничего, понимая, что сейчас слова бесполезны, и от души надеясь, что к завтрашнему дню старейшина остынет хоть немного и будет в состоянии его выслушать.
Несчастного пленника повели в сарай. Взгляд его настолько затуманился от навернувшихся слёз, что он даже не смог толком разглядеть незнакомого юношу, которого приставили ему в охрану. В сарае было хотя бы сено, на которое Асеро кое-как прилёг, но страшно мешала кровь и пот, которые всё равно попадали в глаза, и ломота в связанных руках. Кроме того, хотелось пить.
За стеной сарая хлынул ливень с громом и молниями. Такой сильный ливень не мог быть надолго, но Асеро понимал, что после него заметно похолодает, а на нём кроме лёгкой шерстяной туники с капюшоном ничего нет. Пончо осталось в приседельной сумке. Не простыть бы...
Проморгавшись, Асеро наконец-то смог разглядеть своего стража. На вид тому было лет пятнадцать, как раз возраст, когда в армию забирают, но этот, видимо, не успел уже... Смотрел при этом сурово и неумолимо. Асеро попробовал заговорить с ним:
-- Мальчик, отчего ты так зол на меня? Чем я обидел тебя? Или ты, как и многие, поверил в то, что я позорил девушек? Но клянусь тебе, что это клевета!
-- Потому что ты мой враг. Завтра тебя после недолгих разговоров повесят ко всеобщей радости. Столько лет я желал тебе смерти!
-- Лет?! Но скажи, чем я лично тебя так обидел?
-- Какая тебе теперь разница! Завтра тебя не станет. Не страшно?
-- Страшно, -- честно сказала Асеро. -- Мне сорок лет, и тебе пятнадцатилетнему, я, наверное, стариком кажусь... Хотя какой я старик, самый расцвет зрелости... Да и даже старику ещё порой пожить хочется, если только болезни совсем не доводят. Горько расставаться с бытием, знать, что больше уже этого прекрасного мира не увидишь... Но куда страшнее горечь позора, мысль, что я умру оклеветанным и обесчещенным! Старался прожить жизнь как можно более достойно и мечтал оставить о себе добрую память, а теперь... -- как Асеро ни старался, слёзы на глаза у него всё-таки навернулись, -- лежу тут связанный и всеми ненавидимый. Хоть бы знать, почему.
-- Завтра на суде тебе скажут, почему.
-- Скажи хоть ты, за что лично
