Этот город был назван Москвой (которую мы переделали в Moscou) по названию реки [Moskova (фр.)], над которой он возвысился.
В России ничего не стоит построить город, важно его населить. На своем смертном ложе Юрий вспоминал как сладкую грезу свое стояние на холме и, узнав, что, по его распоряжениям, там построили некоторое количество домов, посоветовал своему бодрствующему сыну их заселить. Эта рекомендация имела силу приказа для сына, который заслужил прозвание Боголюбского. Его резиденция находилась во Владимире, это правда; но, желая вызвать у русских стремление к развитию и процветанию нового города, он велел построить в центре нового города каменную церковь, поместил там образ мадонны, что был прислан из Константинополя в Киев и, говорили, писан св. Лукой, украсил церковь золотыми турелями, выделил земли на ее содержание и назвал ее Успенской, то есть церковью Успения Богородицы.
Благосостояние нового города, несомненно, росло бы, если бы Андрей, кого набожность отдалила от жены, не был убит ею и ее семьей, которая отомстила сыну за прошлое убийство, совершенное его отцом.
Москва с тех пор была заброшена, а потом разграблена и предана огню монголами. Все исчезло в дыму того первого пожара, и только в 1238 году замечают, что вновь появляется московский князь, а в 1280 году ― что город возрождается.
Даниил, младший из сыновей Александра Невского, того, кто жизнь провел, чтобы сражаться с подданными, побеждать и прощать их, и которого гений сделал великим, а добродетели святым, Даниил унаследовал владения на Москве-реке, то есть захваченные Юрием у Кучко, кого он велел утопить. Он нашел город, основанный Юрием, сильно обезлюдевшим или, скорее, более не существующим. Нынешнее место Кремля было укрыто густыми лесами, и среди них остров на болоте, во что, вероятно, обратился пруд, где утопили Кучко, служил пристанищем анахорету, живущему в аромате святости; Даниил обратил уединенную хижину в церковь Преображения, окружил остров частоколом и построил там себе дворец. Затем основал монастырь, где и был погребен.
Его сын жил в Москве, предпочитая ее Владимиру и Суздалю, и поэтому получил прозвание Московитского [Московского].
Дмитрий, прозванием Донской обязанный своей победе над татарами, частокол Кремля, поставленный Даниилом, заменил стеной, способной остановить монголов, в этом поясе укреплений приютил патриарха ― св. Алексия, который построил Чудову церковь. Наконец, жена князя, Евдокия, построила там знаменитый монастырь Вознесения Христа, где приняла пострижение, где была похоронена, и где 35 великих княжон и царевен, погребенных, как и она, образуют своеобразный двор мертвых.
При Иване III, сыне Василия Васильевича, Москва начала становиться, благодаря своим богатствам и памятным сооружениям, царицей русских городов. Он обогатил свою фаворитку Москву за счет грабежей Великого Новгорода, расширил пояс укреплений, окружил город новой стеной, защищенной массивными остроконечными башнями с зелеными и раззолоченными кровлями из фаянсовой черепицы; украсил одну из башен образом Спасителя, который поместил над воротами, названными, благодаря этому образу, Святыми вратами, к которым ни один русский не подойдет, не осенив себя крестным знамением, и под которыми никто не пройдет, не сняв шапки; распорядился построить Успенский собор, оставив сыну, Василию IV, заботу продолжить его труды и построить в Кремле, входя под благословение св. Иоанна Крестителя, существующую ныне метрополию, прославленную своей колокольней, увенчанной тем знаменитым крестом Ивана Великого, о котором думали, что он из чистого золота, который французы сняли при отступлении и вынуждены были бросить, не знаю, в какой реке.
При Иване IV, Грозном, был построен, наряду с другими красящими город сооружениями, храм Покрова, в просторечии именуемый «Василием Блаженным», о котором поговорим дальше.
Пусть меня простят, что я посвятил несколько страниц основанию и развитию Москвы. Для нас Москва ― город легендарный; она пережила одну из катастроф, какие несли лишь Камбиз[183] и Аттила[184]; она ― крайняя точка, куда, водрузив знамя на храмах Феба[185] на Юге, Франция ринулась водружать свое знамя на Севере. Вся наша революционная и имперская эпопея, самая большая со времен Александра [Македонского] и Цезаря, заключена между именем Бонапарт, начертанном на Фебских пилонах, и именем Наполеон, выбитом на руинах в Кремле.
Итак, не надо удивляться, если мое сердце забилось при проезде по городу Юрия Долгорукого. Может быть, его удары учащало также желание увидеть двух добрых друзей.
Женни ожидала нас у ворот Петровского парка; Нарышкин ― на крыльце, где он проводил смотр своих лошадей, что было его занятием и утехой каждое утро. Нарышкин, говорим это мимоходом, имеет лучший табун в России; он один владеет породой от эталонного жеребца-производителя, принадлежавшего Григорию Орлову[186]; русскую кличку эталона, к сожалению, мне не вспомнить, ее французский перевод ― le Brave [Смелый, Отважный].
Наше появление приветствовали криками радости; этому не верили. Нарышкин сразу приостановил ревю. Женни потащила нас за собой, показать наше размещение.
Очаровательный особнячок, объединенный с основной виллой изгородью из сирени и садом, полным цветов, целиком был нам представлен, и быстренько заново меблирован, по нашему замыслу. Неслыханная роскошь в Москве, каждый из нас имел кровать. Все маленькие хлопоты о комфорте и туалете, на какие способна женщина по части уюта, были расточительно рассеяны по комнатам нашей очаровательной хозяйкой. Было очевидно, что нас хотели удерживать как можно дольше; к сожалению, каждый наш день был на счету; я спешил в Нижний Новгород ради знаменитой ярмарки, на которую Европа и Азия направляют представителей.
Наш визит, восклицания и благодарности прервал звонок, возвестивший о завтраке. Мы направились в главный жилой корпус, где я встретил повара с коленкоровым колпаком в руке. Этот кулинар, хотя и лучший, чем у Кушелева, был русским, что не минус, поваром, то есть существом, замешанным на предубеждениях. Что ― правда, то в своей оппозиции к французской кухне он чувствовал поддержку Нарышкина, который в своем качестве потомственного боярина предпочитал кухню d’Ivan le Terrible ― Ивана Ужасного [Ивана Грозного] или, если хотите, ужасную кухню Ивана. Но Нарышкин склонялся перед долгом гостеприимства, и было условлено, что на всем протяжении моего пребывания в Петровском парке сеньор Кутузов ― наш повар, как видите, носил знаменитую фамилию ― освобождался только от меня. Он меня тоже ждал, чтобы выразить мне свою преданность и оказать уважение, как сеньор своему сюзерену. Мы уже были знакомы по Санкт-Петербургу, что делало унижение для него менее болезненным. Только одна серьезная, если не непреодолимая преграда стояла между крепостным и господином. Крепостной не знал ни слова по-французски, господин ― по-русски. Договорились, что наша хозяйка спустится с высот кокетства ― на которых, должен признать, вне замков и вилл, зимних и летних, где царит, она построила свое обычное жилище ― служить для нас переводчицей.
