В самом деле, вдохнув дым, почти огонь, тройка вскинулась на дыбы, как упряжка Ипполита[187]. Мы были уже на земле. Кучер позволил дрожкам развернуться самостоятельно и исчез.
Весь остров домов пылал. На две сотни метров строения были в огне с изгибом по бокам. К счастью, улица, на которую выходил этот фасад, охваченный пламенем, была шириной 15-20 метров. С других сторон было не так: пылающий остров отделяли от соседних кварталов переулки шириной лишь 15 футов. Два переулка были единственными проходами, позволяющими атаковать пожар сзади.
Начальник полиции приготовился броситься в один из переулков.
― Куда вы? ― спросил я.
― Сами неплохо видите, ― ответил он.
― В этот переулок?
― Так надо! Ждите меня здесь.
― Ничего подобного, я ― с вами.
― Зачем? У вас в этом нет необходимости.
― Чтобы видеть. В тот же миг, когда пойдете вы, пойду и я.
― Вы так решили?
― Да.
― Держитесь за ремень моей сабли, и не отпускайте меня.
Я схватился за ремень, мы бросились вперед. В течение секунд я видел только пламя, дышал только огнем, я думал, что сейчас задохнусь, шатаясь, открыл рот. К счастью, вправо от нас отходила улица, начальник полиции бросился туда. Задыхающийся, я упал на бревно.
― Вы ищите вашу шляпу? ― спросил он меня, смеясь.
В самом деле, заметил я, что моя шляпа свалилась при переходе.
― Ей-богу, нет, ― сказал я. ― Ей хорошо там, где она лежит, пусть там и остается. Только выпил бы стакан воды, лишь это погасит пламя, которого я наглотался.
― Воды! ― крикнул начальник полиции.
Женщина отделилась от одной из групп, что смотрели пожар, вошла в дом, вышла с кружкой и поднесла ее мне. Никогда капское или токайское вино не казалось мне таким вкусным, как эта вода. Пока я пил, послышался грохот, подобный грому: это прибывали пожарные.
Поскольку пожары очень часты в Москве, то служба помп довольно хорошо организована. Москва разделена на 21 район; каждый район имеет свои насосы. Один человек постоянно дежурит на площадке каланчи ― самой высокой точки в районе, следя за возникновением пожаров. При первом проблеске огня он приводит в движение систему шаров, которые имеют свой язык, как телеграф, и объявляют не только бедствие, но и место пожара. Пожарные оповещены, тотчас в упряжь ставятся насосы и направляются к месту пожара.
Итак, они прибывают; но, хотя не потеряли ни минуты, огонь был проворнее, чем они. Он начался в построенном из дерева постоялом дворе по неосторожности одного проезжего, который зажег свою сигару во дворе, полном соломы. Ворота двора были распахнуты; можно было назвать его адом.
Начальник полиции бросился в тот же переулок, которым мы прошли, и появился вновь с четырьмя помпами. К моему великому удивлению, он направил воду не на очаг пожара, а на крыши окружающих домов. Я спросил его о причине такого маневра.
― Разве нет французской поговорки, которая утверждает, что нужно делиться с огнем?
― Есть, ― сказал я.
― Отлично, огонь не умеет говорить, я ему отдаю или, скорее, оставляю его долю; но постараюсь, чтобы он довольствовался только ею.
― А почему вы направляете воду помп именно на крыши?
― Потому что, вы можете это заметить, кровля из черного железа; в соседстве с пламенем оно краснеет и вместо того, чтобы защищать, способствует загоранию стропил, держащих кровлю.
Ближайший фонтан находился примерно за три сотни шагов; пустые насосные установки должны были ехать к фонтану и там наполняться водой.
― Почему вы не прикажите образовать цепь?
― Что это такое, цепь?
Я объяснил, что во Франции тотчас, как разгорается пожар, каждый выступает в роли добровольца: люди встают цепочкой от места пожара к фонтану, колодцу или к реке, передают ведра из рук в руки; таким образом, помпе не нужно отправляться по воду, вода сама ее находит, и насос может работать без перерыва.
― Это хорошая штука, превосходная вещь, ― ответил он. ― Я понимаю. Но у нас нет закона, обязывающего народ к такой службе.
― У нас тем более нет; только все к этому готовы. На пожаре Итальянского театра я видел принцев, которые смогли встать в цепь.
― Дорогой мой месье Дюма, ― сказал начальник полиции, ― это идет от братства, русскому народу для этого не хватает братства.
― А ваши пожарные, как они?
― В повиновении; сходите взглянуть, как они работают, и дадите мне об этом знать.
Я подумал, что это лучшее, что я мог бы сделать: взялся за первый же пустой насос, как держался за ремень начальника полиции и, пройдя сквозь 70-градусную завесу, оказался на большой улице. Пожарные, в самом деле, были в работе. Они забрались на чердаки домов, наиболее близких к пожару, и с помощью топоров, багров, левой руки в рукавице снимали кровлю. Они все же опоздали; в доме на углу переулка из чердачных окон начал выходить дым; затем среди дыма стали заметны метания огня. Пожарные не замедлили движения вперед и, как солдаты, которые атакуют врага, они атаковали огонь. Эти люди действительно вызывали восхищение.
Их работа не была инстинктивным увлечением, работой наших пожарных, когда каждый сражается со стихией разрушения, полагаясь на свой разум, изыскивает источники защиты, изобретает средства победы; нет, это было повиновение пассивное, полное, абсолютное. Их шеф кричал им: «Бросайтесь в огонь!» Они бросались с той же бесстрастностью, хотя знали, что там смерть, верная и бесполезная. Однако это было мужество, а такое ― всегда добрый спектакль, когда проявляют мужество. Быть может, я был один, способный его оценить; три-четыре тысячи зрителей, таких как я, было там, но без малейшего признака интереса к большому бедствию или симпатии к этому большому мужеству. Во Франции были бы крики ужаса, одобрения, угроз, возгласы «браво», аплодисменты, завывания. Тут же ничего: хмурое молчание; не тишина горестного изумления, а тишина индифферентности. И тогда замечание начальника полиции поразило меня глубиной: «Русскому народу для этого не хватает братства». Сколько же революций нужно народу, чтобы он пришел туда, где находимся мы? Я был больше удручен такой индифферентностью, чем пожаром. Пошел проститься с Mуaнe, который в одном из углов делал наброски сцены. Сел на дрожки и велел доставить меня в Петровский парк.
Я нашел лошадей с экипажем и Кормушку (кучера) на месте и поджидающей меня очаровательную мою хозяйку. Что касается Нарышкина, он тоже ждал и уехал в клуб в пароконном экипаже. Галантный хозяин, он оставил нам свой четырехконный экипаж.
Решили, что я осмотрю Девичий монастырь[188]. Я попросил позволения сменить одежду и прочистить щеткой свои прокаленные волосы. Десять минут мне были согласованы. Возможно, подумают, что мое рвение ― посетить монастырь ― было вызвано пышным названием, которое его украшает. Ничуть. Я знал, что этимология была обманчивой, и что название Девичий пришло к нему через искажение фамилии его первой монахини, которую звали Елена Девичкина. Другое влекло к этому монастырю, дважды знаменитому, дважды историческому; то, что среди множества знаменитых могил он хранит могилы Софьи Алексеевны и Евдокии Федоровны[189], о которых я рассказал трагическую историю. В остальном, кроме воспоминаний, что он пробуждает, этот монастырь достоин быть увиденным, как один из красивейших и богатейших, один из самых живописных в окрестностях Москвы.
