согласить всех министров между собою. Не так просто было и с государем, которому просто не нравилось само понятие о декларации, напоминающей западноевропейские парламенты и носящей, по его словам, как бы характер отчета правительства перед Думой»12.
Премьер выдержал декларацию в самых, по возможности, умеренных нотах, не ставил острых принципиальных вопросов, больше говорил о необходимости внутреннего мира, как, впрочем, и внешнего, во имя преуспевания России, и особо подчеркивал, согласно его собственным словам, необходимость широкого и дружеского сотрудничества Думы и правительства. На память об этом событии премьер даже хранил в семейном архиве фото этого заседания Думы, где он виден на трибуне Таврического дворца.
Коковцов был убежден, что имел «большой успех в Думе, ему аплодировало большинство депутатов, и не только правых и центра: вся левая половина вела себя сдержанно и прилично», — отмечает Коковцов13. Но затем, по словам премьера, произошло нечто неприличное. «Когда начались прения, то самые большие резкости полились со стороны националистов, дошедших до прямых нападений на меня за недостаточную поддержку мною национальных требований и за полное забвение заветов Столыпина. Не отставали от них и некоторые правые». Причем последние демонстративно противопоставляли премьеру членов его кабинета. Кривошеина — министра земледелия, Рухлова — министра транспорта, министра внутренних дел Н. Маклакова, которые в обществе считались ставленниками придворной камарильи.
Речь председателя Совета министров свидетельствовала, что правительство утратило политическую инициативу и управляло страной по инерции, без творческого начала. Тактически декларация являлась попыткой учесть сложившееся в Думе соотношение сил, которое оказалось не таким, как ожидалось. Деятельность Четвертой Думы, говорил премьер, должна состоять в отыскании путей по осуществлению Манифеста 17 октября, должна охранять освещенные историей основы русской государственности и защищать интересы русской нации. Осуществление благодаря наступившему «успокоению» окажется достижимым и для правительства и для законодательных учреждений.
«Большая пресса» встретила настороженно декларацию премьера, уловив сразу же отсутствие в ней четкой программы, конкретных действий. «Рекорд речистости», озаглавил статью Суворин, иронично отметивший в ней «выходящее из границ многоглаголение» премьер-министра14. «Слова, слова, слова», — в унисон суворинской газете сетовал «Голос Москвы». «На что же надеяться?» — вопрошала передовая октябристского органа, но конкретного ничего не предлагали, ограничиваясь общим возмущением. «Будем надеяться на неизбывные силы русского народа, которые помогали ему не раз переносить тяжелые испытания»15.
В статье «Море оптимизма» «Утро России»16 сравнило декларацию с «очередным выпуском кредитных билетов, розданных направо и налево», но не имеющих никакого обеспечения. Оппозиции обещаны законопроекты об исключительных положениях и правовые реформы. «Обеспечение» это — практика усиленных охран, прямой обман по части обещанных реформ. «Министр сказал все, что можно было сказать, ничего не говоря». Передовая «Речи», органа кадетов, констатировала: декларация Коковцова встретила в Думе «холодный прием и никого не удовлетворила»17.
Обсуждение декларации в Думе наряду с общей критикой ее неопределенности и двойственности выявляло различие позиций, показывало расстановку сил в Думе. Представители правого лагеря настаивали на ужесточении курса. Энергично и образно выразил эти взгляды Пуришкевич. Выслушав внимательно речь председателя Совета министров, заявил он, правые не могут «отнестись иначе как отрицательно к большей части того, что было сказано им в Думе». Тщетно было бы обнаружить «идейную и политическую последовательность в том… законодательном потопе, который изливался перед нами здесь третьего дня». «Мы были свидетелями удивительной ловкости», с какой премьер, «качаясь справа налево, слева направо, изображал собой… политические качели…». Пуришкевича и его соратников решительно не устраивало, что Коковцов, упомянув о правых «девизах», заговорил здесь и о девизах, «которыми руководствуются левые фракции», что лишило правых «уверенности в твердости правительственной политики». «Мы требуем… — решительно заявил Пуришкевич, — ярко очерченной программы, которая подкрепляла бы значение наших девизов и упрочивала бы ту самодержавную власть, под которую подкапываются левые фракции… Надоела, нам претит… эта шаткость правительственной власти, эта неспособность ее твердо и прямо сказать, что она хочет». Программа Коковцова — это «не путеводная звезда русской государственности, а млечный путь, туманность»18.
Далее Пуришкевич подошел к изложению программы правых, которой должно, по его мнению, руководствоваться правительство. Первым делом он потребовал принятия закона о введении телесного наказания — розог для борьбы с «хулиганством» в деревне. Затем шли требования обуздания печати, «инородцев», внимания к церковно-приходским школам, борьбы с «крамолой» и т. д.
Содержание и тон речи Пуришкевича — и это подчеркивал сам оратор — в том, чтобы свалить премьера и посадить на его место человека монархических убеждений, типа П. Н. Дурново, который избрал бы открыто консервативный курс. Пуришкевич достаточно ясно давал понять, что он говорит также и от имени большей части коллег Коковцова по кабинету. «Мы не можем признавать правильной точку зрения г. Коковцова» — узкую точку зрения министра финансов, а не премьер-министра, полагающего, что главное — это финансы и биржа, а для их устойчивости «центр тяжести работ Думы» должен «находиться не в правых руках, а в руках центра с теми господами, которые по техническим соображениям с этим центром соединяются», то есть с кадетами. Иными словами, правых не устраивал курс премьера на реформы, поиск опоры в центре, а не на правых в Думе.
В таком же духе выступил соратник Пуришкевича, Марков-второй. Он одобрил намерение председателя Совета министров внести новый полицейский устав, но желал бы «услышать также о пересмотре уголовного положения с повышением всех наказаний на несколько ступеней». Это необходимо потому, что «суды развратили русский народ снизу доверху, в особенности развратили нашу безбожную, безнародную интеллигенцию». Необходимо также ввести «для целого ряда преступлений хулиганского типа телесные наказания… В особенности необходимы телесные наказания для хулиганов-интеллигентов, для хулиганов из высшего класса населения». Отвечая на заявление либералов о необходимости утверждения «правовых начал», оратор в образной форме объяснил, почему это требование неприемлемо для монархистов. По словам оратора, Коковцов с Милюковым привезут нас вначале на станцию с названием конституции, а затем высадят на конечной станции — «демократическая республика»19.
Националисты критиковали правительственную декларацию за неопределенность, требуя твердого курса и сильного лидера при сохранении законодательной Думы. Первым оратором националистов был А. И. Савенко, депутат от Киевской губернии, сотрудник «Киевлянина» (органа В. В. Шульгина), новая звезда, взошедшая на небосклоне националистов. От имени своей фракции он выразил крайнее недовольство декларацией правительства. «Ни в декларации… ни в действиях правительства, — заявил Савенко, — нет определенности, нет никакого движения ни вперед, ни назад, есть топтание на месте». А из всех политических курсов «самым опасным является отсутствие всякого политического курса». Солидаризируясь в критике
