премьера с правыми, Савенко энергично подчеркнул разницу между ними и националистами в вопросе о Думе. «Мы, националисты, — заявил он, — являемся глубокими, убежденными сторонниками народного представительства, и в этом отношении мы пойдем рука об руку со всеми разумными патриотическими элементами Государственной Думы»20. Савенко защищал законодательную Думу — «народное представительство» и протягивал руку «разумным патриотическим элементам» — прежде всего октябристам и кадетам.
Тройной коллега Савенко (по партии, фракции и «Киевлянину») В. В. Шульгин развивал ту же тему гораздо интереснее и острее. Обратив внимание депутатов, «что с совершенно разных скамей совершенно одинаково нападают на правительство», Шульгин дал этому следующее «простое», как он сказал, объяснение: «Правительство у нас сейчас, господа, не одно. У нас два или три правительства». Поэтому он будет «брюзжать не по адресу правительства вообще, а по адресу главы правительства». Премьер — «вот кто моя мишень».
Далее оратор уточнил, что причина «резко изменившегося отношения» к Коковцову со стороны националистов лежит не в декларации, в которой есть «очень много хороших и разумных вещей», а гораздо глубже: страна переживает глубокий кризис, который более всего поразил великорусские губернии: «Плохо с русским народом». «Мы не только безнадежно отстали от наших западных соседей», но и внутри самой империи «происходит страшная трагедия: мы отстаем от поляков, евреев, финнов, немцев и чехов… При этих условиях нужны героические усилия, чтобы вывести русское племя на путь. И вот этих героических усилий, этого творчества, этой вдохновенной личности, этого человека, который будет день и ночь сидеть и думать, что бы сделать в этом отношении, человека, которого я бы назвал, с вашего разрешения, политическим Эдиссоном, такового у нас нет… Вот, собственно говоря, что мы ставим в вину главе правительства, не отдельному министру, а именно главе, нет широты плана, нет размаха, нет смелости, а по условиям времени они нужны, сказали бы мы»21.
В какой раз встает перед Россией этот вопрос, как покончить с прогрессирующей отсталостью и нищетой «русского племени», то есть решить главную историческую задачу. Мало здесь рассуждений на тему, кто виноват. Нужно ответить на вопрос, что делать. С чего начать! По сути, Шульгин признал, что не только режим, но и элита не может предложить конструктивную программу. В таких условиях всегда возникает тоска по великой личности — будь то пророк, или великий монарх, или волевой президент — всегда упование на Великого, ожидания Мессии служат выражением бессилия, возлагать все надежды на великого человека — значит надеяться на чудо.
Но почему великая держава не имела «политических Эдиссонов», когда потребность в них так велика и остра? Шульгин дал понять, что таковым Эдиссоном был Столыпин. Многие вопросы, поставленные великим премьером, оставались нерешенными, а внесенные им законопроекты еще не были в полном объеме рассмотрены Думой. Почему? Эти вопросы Шульгин оставил без ответа. Позже, в книге «Дни», Шульгин признавал, что дворянство, к которому он принадлежал, изжило себя и порождать великих людей было уже не способно.
Единственной фракцией, продемонстрировавшей лояльность к Коковцову, была фракция П. Н. Крупенского. В письме от 3 декабря октябрист Н. А. Хомяков сообщал своему корреспонденту: «Дан наказ Крупенскому составить центр, ибо государь недоволен выборами, а роспуска Госдумы не хочет»22. Вместо октябристов правительством был намечен новый «центр», «демонстративно принявший вместе с этим именем также и поручение сорганизовать проправительственное большинство. Оправдывая свое название фракции „консервативных конституционалистов“, они выставили требование реформ на началах Манифеста 17 октября и дальнейших указов верховной власти». Излагая политическое и тактическое кредо «подлинного» консерватизма, Н. Львов говорил, что не считает консерватизм синонимом застоя: «Мы, консервативная партия, партия центра, исповедуем, что тогда, когда общество выражается решительно за реформы, когда мы с нашей государственной точки зрения считаем, что реформы необходимы, то их нужно дать, чтобы они не были взяты… не были вырваны радикальными течениями…»
П. Н. Крупенский, Н. Львов попытались объяснить своим коллегам, что они разумеют под «государственной точкой зрения», когда речь идет о реформах. «Все реформы, которые должны быть даны русскому государству, по нашему мнению, — разъяснял позицию своей фракции Н. Львов, — должны быть основаны на принципах народности, православия, монархизма, которые являются основами русского государства. Веротерпимость и свобода совести не должны клониться к нарушению прав православной церкви; затем реформа, клонящаяся к расширению прав инородцев… не должна клониться к уничтожению прав русской народности, которая всегда была первенствующей в русском государстве… Также, наконец, реформы правовые не должны поколебать тот монархический строй, на котором незыблемо покоится русское государство»23.
Что же противопоставили правым сторонники «конституции», и прежде всего октябристы, от которых зависел ход думского законодательства? Фактически они не выдвинули никакой позитивной программы, что явилось свидетельством их полной демократизации и растерянности.
Октябрист барон А. Ф. Мейендорф оспорил заявление Н. Е. Маркова-второго, что Союз русского народа — это массовая народная партия. Это крайне опасная демагогия, игра с огнем, предостерегал барон, заигрывание с «народной стихией», является одним из опаснейших политических аргументов… «Та стихия, которую вы желаете разнуздать, в короткое время обратится против вас» и вы будете «пожинать тот урожай, который вам сулили левые…».
Какова же конструктивная программа октябристов? «То, что мы противопоставим, — говорил барон, — будет чрезвычайно скромно». «Единственную задачу, которую мы считаем выполнимой в теперешних условиях нашего государственного быта и которую мы считаем настоятельной, это обоснование авторитета власти на нравственных началах. Нам необходима власть, пользующаяся действительным уважением, а не строящая свою политику и свои меры на страхе… Вот это простое требование нам представляется осуществимым»24. Каким образом октябристы намеревались выполнить свое требование нравственного очищения власти?
На этот вопрос, похоже, хотели ответить прогрессисты. Главный путь обновления страны они видели в образовании в Думе «левого центра», который проведет нужные для обновления страны законопроекты. Вопреки стараниям определенных лиц во время выборной кампании создать из Таврического дворца учреждение с надписями: «Чего изволите!», «Рады стараться» — Четвертая Дума такова, что в ней «совершенно возможен конституционный умеренный левый центр…» — заявил пермский депутат, новый деятель прогрессистов А. А. Бубликов. Его имя еще сверкнет в февральские дни 1917 г. и сгорит, не оставив следа. Правящая бюрократия давно уже потеряла всякое творческое начало, продолжал он, поэтому в условиях крайне обостренной обстановки «самое лучшее, чего мы могли сейчас пожелать, это типично чиновничьего делового министерства». Тогда есть надежда, что «Дума с тем образующимся и, мне кажется, неизбежно долженствующим образоваться конституционным центром могла бы работать, могла бы осуществить значительное количество тех весьма благих законопроектов, которые были перечислены…
