Он рано отправился спать, после того как выпил вина и поболтал о том о сем с Касой. Сначала он хотел было навестить Табубу в домике наложниц, но на него нахлынуло мрачное предчувствие скорого конца, и он понял, что не сможет забыться, предавшись утехам любви.
Одного ночника Хаэмуасу показалось мало. В темноте, там, куда не проникал его взор, словно шевелились какие-то тени, а в легком дуновении ветерка ему слышались тихие вздохи и едва слышные, сдерживаемые рыдания. Он крикнул Касе принести еще ламп и на некоторое время почувствовал себя спокойнее, однако уснуть ему удалось далеко не сразу. И все равно он то и дело просыпался в испуге, принимался всматриваться в окружающие предметы, тщетно силясь вспомнить только что увиденный сон, всякий раз ускользавший из памяти.
И весь следующий день его преследовало странное чувство – должный порядок вещей оказался непоправимо нарушен. В каждом обращенном к нему слове Хаэмуасу слышался некий скрытый, зловещий смысл, уловить который ему тем не менее никак не удавалось, а во всяком жесте, всяком поступке и действии ему виделся некий мрачный и таинственный обряд. Весь дом дышал чем-то непонятным и тревожным; Хаэмуас не мог бы описать это чувство словами, но все же ему явственно чудилась во всем скрытая, но яростная угроза. При мысли о наступающей ночи его охватывал ужас. Днем он навестил Табубу, но даже с ней ему не удалось освободиться от всепоглощающего безотчетного страха. И рассказать о своих опасениях он не мог. Слишком все было смутно.
Наступил вечер, но Хаэмуас еще ничего не ел. Он и Табуба сидели за маленькими столиками посреди огромного пиршественного зала, им прислуживали слуги, выстроившиеся вдоль стен, их слух услаждали нежные звуки арфы, гулким эхом отдающиеся в пустом помещении, и внезапно Хаэмуасу вспомнились другие, прежние вечера, когда всем за столом заправляла Нубнофрет, спокойная и величественная, облаченная в яркий, расшитый золотом наряд, требовательная и строгая; здесь же сидела робкая Шеритра, не зная, куда девать руки, и Гори с легкой усмешкой наблюдал за происходящим вокруг, а за спиной у него неизменно маячил Антеф. Такие вечера были наполнены теплом, чувством семейной близости, когда все идет как обычно и всегда известно, что будет дальше, и вот теперь Хаэмуас с особой остротой чувствовал, как сильно, до боли, ему не хватает этой прежней жизни. Возможно, сюда переедут Хармин с Сисенетом, они будут сидеть за увитыми цветами столиками, откинувшись на подушки и развеселившись от выпитого вина, поведут умные беседы с важными гостями, пожелавшими разделить их домашнюю трапезу, и все же налет печали, грустные воспоминания о счастье, уже оставшемся в прошлом, никогда больше не покинут этих изысканных покоев. «Одна семья распалась, но я теперь создаю новую, – думал Хаэмуас, стараясь тем самым загасить в душе боль одиночества. – Скоро у Табубы родится ребенок. Шеритру, конечно же, удастся отговорить от этих странных женских капризов, и весь дом наполнится счастливым гомоном детских голосов и топотом маленьких ножек». И все равно его не оставляла безнадежная уверенность, что счастье осталось в прошлом, что случилось непоправимое и никогда впредь ему не обрести покоя.
– Хаэмуас, я повторяю тебе одно и то же уже в третий раз, – прервал его размышления голос Табубы. Она наклонилась к нему и легко поцеловала в щеку. – Где ты витаешь?
Усилием воли он заставил себя обратить на нее внимание.
– Прошу прощения, любимая, – сказал он. – О чем ты?
– Я получила письмо от твоего брата Си-Монту. Он пишет, что хочет навестить нас на следующей неделе. Могу ли я ответить ему согласием?
«Согласием». Хаэмуас резким движением схватил ее за руку.
– Табуба, ляг нынче ночью со мной, в моей комнате, в моей постели, – стал умолять он. – Ты так нужна мне.
Ее благодушное настроение мгновенно развеялось, и она смотрела на него, встревоженно нахмурившись.
– Хорошо, конечно, – сказала она. – Что такое случилось с тобой, царевич?
Но он не мог ей сказать. Аромат цветов, густое вино в чашах, даже нежные звуки, срывающиеся со струн арфы, – все окружающие предметы, казалось, сговорились против него, чтобы мучить его тоскливыми воспоминаниями о потерянном прошлом и душераздирающими раздумьями о неизвестном настоящем.
– Смоквы прокисли. – Больше он ничего не сказал.
Поздно вечером она пришла к нему, вспорхнув на ложе, окутанная облаком благоуханий и легким шелестом прозрачной соблазнительной рубашки. Не теряя времени на слова, она сбросила с себя одежду, расставила ноги и опустилась на него сверху. Испустив глухой стон, он отдался во власть утонченных ласк, приносящих ощущения, вызвать которые в его теле было под силу лишь ей одной. Но когда она уснула, свернувшись на сгибе его руки, ровно и неслышно дыша, он долго лежал без сна, весь во власти странного, мрачного предчувствия. Он не решался повернуть к ней голову. Как-то раз он попробовал взглянуть на нее, когда она спала, и в приглушенном блеске ее глаз, прорывающемся сквозь полуприкрытые веки, в том, как между раскрытых губ виднелись ее мелкие, острые, словно звериные, зубы, ему почудилось что-то невыразимо страшное.
Хаэмуас старался прийти в себя, вслушиваясь в простые и привычные звуки окружающей жизни. Вот у двери в его покои вздыхает караульный. Вот Каса тихо похрапывает в соседней комнате. Далеко в пустыне воют шакалы, а совсем близко, где-то в саду, ухает сова. Ярко вспыхнув, погас ночник, и с минуту по стенам блуждали неровные тени. «Окружающая жизнь, простые вещи ценны именно тем, что они реальны, – размышлял он. – Они даруют покой и помогают сохранять твердость рассудка. Держись за них, ибо они несут в себе бесконечную ценность».
Он по-прежнему мучился, не в силах заснуть, когда за дверью послышался какой-то шепот. Хаэмуас лежал тихо, не шевелясь. Вскоре к его постели приблизился Иб. Слуга был совершенно голый, видимо, его только что срочно подняли с его тюфячка, на котором он спал на полу в коридоре.
– Говори, – приказал ему Хаэмуас, и при звуке его голоса рядом шевельнулась Табуба. Она чуть подвинулась, высвобождаясь из его объятий, и перевернулась на другой бок.
– Царевич, тебе лучше встать, – прошептал Иб. – Вернулся Антеф, он приехал на плоту и привез твоего сына. Прошу, выйди из спальни.
«Гори умер, – сказал себе Хаэмуас, кивая в знак согласия и одновременно отсылая Иба прочь. Он осторожно поднялся с постели. – Вот откуда это чувство безысходного отчаяния, заполнившее весь дом. Гори больше нет». Запахнув на бедрах юбку, нащупав на полу сандалии, Хаэмуас вышел из спальни в коридор. Антеф ждал его там, он был бледен, весь вид его говорил о крайней усталости и истощении, но в глаза Хаэмуасу он взглянул прямым, ясным взглядом, свидетельствующем о чистой совести.
