– В первую очередь ты должен меня побрить, – сказал он. – Все тело, полностью – понимаешь, Каса? – от макушки до пяток. На моем теле не должно оставаться ни единого волоска. Сейчас для меня важно быть безупречно чистым.
И он улегся на твердый, вымощенный плитками пол, а слуга резкими короткими движениями принялся брить ему голову, переходя затем ниже, со всем тщанием уничтожая на его теле каждый волосок. Хаэмуас заставил себя настроиться на нужный лад, сосредоточиться и подготовить свой дух, свое сознание к тому, что предстояло свершить. Каса трудился над ним, а Хаэмуас тем временем повторял про себя очистительные молитвы. Слуга закончил свою работу, и царевич поднялся.
– Теперь омой меня нильской водой, – приказал он. – Возьми для этого один кусок полотна. Сначала омой мое тело, затем переходи к рукам, груди и ступням. После чего я раскрою рот. Ты должен будешь промыть его изнутри. Предупреждаю тебя еще раз: ты не должен произносить ни слова.
Каса исполнил все в точности, его руки ловко и проворно, вместе с тем тщательно и аккуратно делали свое дело. Дом все еще был объят ночной тьмой, не чувствовалось никаких признаков рассвета, хотя утро было уже не за горами. Хаэмуасу казалось, что прошел целый век с тех пор, как он говорил с Антефом, как бросился со всех ног к причалу, как увидел, увидел там… Он почувствовал, что Каса обтирает ему ноги, и не задумываясь принялся читать положенные заклинания.
– Ноги мои омыты на каменной скале, что высится на берегу божественного озера. – Потом он раскрыл рот и закрыл глаза, а Каса обтер ему язык, зубы и нёбо. – Теперь с моих уст сорвутся лишь чистые слова, – произнес он, когда Каса закончил работу. – А теперь, Каса, зажги ладанную курильницу и дай ее мне. – Слуга исполнил все в точности, и вскоре комната наполнилась ароматным серым дымком.
Почуяв этот знакомый запах, Хаэмуас немного успокоился: ладан вселял в него уверенность. «Я – жрец, – размышлял он, – и не важно, какие проступки я совершил, все равно мне под силу, пройдя обряд очищения, встать наравне с богами».
– Теперь возьми масло и вылей мне на голову, – приказал он.
Густая, тягучая, сладковатая жидкость потекла ему за уши, потом, найдя ложбинку на груди, устремилась по телу вниз. Нужные слова полились свободнее, и Хаэмуас чувствовал, что может теперь сосредоточиться на том, что происходит с ним в эту минуту, вместо того чтобы с волнением думать о предстоящем, о том, чему суждено сейчас свершиться.
– Открой склянку с мазью, – сказал он, и, когда Каса исполнил его приказание, Хаэмуас покрыл мазью свой лоб, грудь и живот, а также руки и ступни. – Теперь соду, – бросил он, и, когда перед ним появилась кухонная чашка, Хаэмуас взял двумя пальцами щепоть и насыпал себе за уши и на язык. – Теперь, Каса, оберни меня полотном. – И он вздохнул, когда слуга оборачивал его тело в огромный квадратный кусок полотна. Очищение завершено. Теперь он в безопасности. – Сандалии, – сказал он, и Каса, склонившись к его ногам, надел на царевича сандалии. – Теперь открой склянку с зеленой краской – она стоит на столе, возьми кисть и нанеси мне на язык символ Маат.
Дрожащей рукой Каса водил кистью по языку хозяина. «Теперь я вступаю в царство двух Маат, двух истин – космической и человеческой, – повторял про себя Хаэмуас. – Равновесие достигнуто».
Пора приступать. Повернувшись на восток, Хаэмуас начал обряд отождествления с богами.
– Я – Величайший, – произносил он нараспев. – Я – семя, рожденное богом. Я – великий чародей, сын великого чародея. У меня много имен и много воплощений, и каждому богу присуща моя ипостась… – так он продолжал свои таинственные, плавно-напевные заклинания, понимая, что сумел привлечь к себе внимание богов. Они теперь внимательно, с любопытством взирают на него, но стоит ему ошибиться в одном лишь слове, в одной интонации, как они презрительно отвернут от него свои взоры и его власти над ними придет конец.
Хаэмуас давно решил, что не станет обращаться к Тоту. Тот оставил его своей милостью. Бог не дал ему ни малейшей возможности искупить совершенный грех. Нет, к исполнению своей воли он намеревался склонить Сета. Сета, что никогда не вызывал его искреннего интереса, оставаясь в его сознании лишь напоминанием о диких, необузданных днях египетской древности с их кровавыми жертвами, которых отдавали на растерзание жрецам Сета, дабы человеческая кровь напитала землю и наделила ее плодородием. Его полудикарская отчужденность, его независимость и непредсказуемость всегда вызывали у Хаэмуаса содрогание. Он вполне понимал, что, обращаясь теперь к Сету, он тем самым на веки вечные отдает себя самого в его власть, до конца дней своих принимает на себя долг верности божеству, к которому всегда относился с легким презрением, видя в нем воплощение разрушительного начала, хаоса, и ему придется впредь приносить Сету жертвы и служить ему верой и правдой. Но из всех богов один лишь Сет без колебаний согласится исполнить требование Хаэмуаса – полное физическое и духовное уничтожение его заклятых врагов.
Тем временем божественное отождествление завершилось. Он стоял как равный среди богов. Можно продолжать. Вдохнув побольше воздуха, он громко начал:
– К тебе я взываю, Сет неистовый, Сет властелин бурь! Услышь меня, ибо мне ведомо твое тайное имя!
Он замолчал, почувствовав, что в комнате внезапно сделалось очень тихо. Пламя лампы ровным столбиком поднималось строго вверх, и обычные дуновения воздуха, что вызывают его легкие колебания, вдруг стихли. По лицу Хаэмуаса катились капли пота, пот холодными струями стекал по спине. Бог обратил к нему свой слух, и Хаэмуас приступил к оградительному заклинанию, которым не смел пренебречь ни один чародей, собираясь склонить божество к исполнению своей воли.
– С тобой говорю не я, – произносил Хаэмуас, – не мои уста извергают эти слова, но волшебная сила, что явилась сюда, дабы наказать троих злодеев.
Тишина становилось все более угнетающей. Казалось, она имеет собственный разум и свои настроения. Хаэмуас слышал, как за его спиной тяжело дышит Каса.
– Если же ты отмахнешься от моих слов, – продолжал Хаэмуас, стараясь, чтобы его голос звучал твердо и уверенно, – знай же, что на ступенях твоего храма я обезглавлю гиппопотама, я оберну тебя в кожу крокодила, ибо мне ведомо твое тайное имя. – Он сделал паузу, а затем громко повторил четыре раза: – Имя твое – День-когда-женщина-дала-жизнь-сыну! – Он весь был во власти сосредоточенного напряжения, полотно, закрывавшее его тело, уже пропиталось потом. Никогда прежде ему не приходилось прибегать к подобным заклинаниям, имея своей целью разрушение и уничтожение, и поэтому ему было почти так же страшно, как и бедняге Касе. – Я – Сет, я – Сет, я – Сет, я – Сет! – победоносно восклицал он. – Я – тот, кто разделил единое. Я – тот, что исполнен силы и наделен великой властью, я Сет, Сет, Сет!
