подбежала к пекинесу без всяких злых намерений, однако он того не знал и на всякий случай спрятался под «жигуленок». Из–за своих размеров и опять же достоинства овчарка забраться под машину не могла. Досадуя, что не удалось познакомиться с таким причудливым созданием, она начала носиться вокруг машины и облаивать несчастного пекинеса.
Хозяин овчарки развеселился и начал на весь двор громко и оскорбительно хохотать, называя пекинеса разными непочтительными словами, которые хозяину пекинеса показались настолько унизительными, что он, потеряв самообладание, выхватил нож и воткнул его хозяину овчарки прямо в горло, отчего тот и скончался на ступеньках собственного подъезда. Это не понравилось его жене, которая находилась рядом. И женщина вслух осудила человека с окровавленным ножом, соседа то есть, а тот впал в такой гнев и такое безрассудство, что, не раздумывая, бросился на женщину. Та оказалась шустрее своего мужа и побежала прочь с целью спасти свою жизнь. Жизнь она спасла, однако несколько ножевых ранений все–таки получила.
Все это время овчарка продолжала облаивать пекинеса, не обращая внимания на умирающего хозяина и на удирающую хозяйку. Пекинес, естественно, продолжал поскуливать под машиной, между задним мостом и глушителем.
Ошалевшие от ужаса соседи вызвали милицию, и, когда через несколько минут прибыла группа захвата, бравым ребятам в масках и с короткими автоматами оставалось только погрузить труп на машину, а женщину, полуживую от страха, боли и полнейшего непонимания происходящего, отправить в ближайший травмопункт.
Там прониклись к ней жалостью, перебинтовали раны и отвезли в психушку, поскольку женщина произносила слова, которые никак друг с другом не сочетались.
Редактор Осоргин требовал заголовков не только точных, но еще и насмешливых, едких, и потому Касьянин озаглавил заметку так: «Пекинес опасен для жизни… соседа». Потом он подумал некоторое время, постоял у окна, а вернувшись к столу, зачеркнул прежний заголовок и написал другой — «Собачья жизнь». Отведя страницу на расстояние вытянутой руки, Касьянин присмотрелся к заметке, еще раз прочитал ее и понял, что новое название не только точнее, но даже социально значительнее.
Осоргин весело глянул на Касьянина, восторженно крутанул головой и лишь потом, сдвинув брови и шевеля губами, прочел заметку.
— Кошмар какой–то! — редактор озадаченно посмотрел на Касьянина. — Неужели такое может быть?
— Было. Вчера вечером.
— А баба умом тронулась?
— Мне кажется, это ненадолго… Она в шоке оттого, что потеряла любимого мужа.
— Надо же, настолько обидчивым мужик оказался, — озадаченна проговорил редактор. — Из–за такой мелочи ножом в горло?!
— Если бы сосед посмеялся над самим мужиком, ничего бы не было, — заметил Касьянин, отрешенно глядя в окно. — А он посмеялся над собакой.
— Это что, более оскорбительно?
— Конечно, — Касьянин передернул плечами, словно услышал вопрос, который не требовал ответа. — А вообще–то, как относиться… Для некоторых собака — это… — Касьянин замялся в поисках точного слова. — Собака — это олицетворение хозяина… Даже не так — это олицетворение лучших черт хозяина, тех, которые он ценит в себе, за которые себя любит. Так примерно можно объяснить происшедшее.
— Да? — Осоргин удивленно посмотрел на Касьянина. — Если я правильно понял…
— Уточняю… — Касьянин поднял указательный палец, призывая редактора сосредоточиться. — Собака — это продолжение хозяина, вот так будет еще точнее.
— И твоя тоже?
— Естественно.
— Какие же твои черты она… — Осоргин замялся, не зная, как выразиться помягче, чтобы не задеть самолюбие Касьянина.
— Нет–нет! — усмехнулся тот. — Это настолько личное, настолько заветное, может быть, даже интимное…
— Пусть так! — редактор великодушно избавил Касьянина от подробных объяснений. — Заметка идет в завтрашний номер на первую полосу. Здесь все ясно.
Но, может быть, нам не оставлять этот случай, может быть, стоит написать о нем подробнее… Нынешние нравы, судьба женщины, судьба убийцы…
— Судьбы двух собак, — напомнил Касьянин.
— Да, и собачьи судьбы, — согласился редактор.
— Можно, — поморщился Касьянин, которого явно не обрадовала необходимость разыскивать всех этих людей и выспрашивать, выспрашивать, выспрашивать… — Знаете, почти по каждой моей заметке можно делать газетную полосу. И не потому, что я такой уж способный, просто тема позволяет, даже обязывает.
— Ладно, подумаем, — Осоргин махнул рукой, давая понять, что Касьянин может идти.
Тот ушел с легким сердцем, ушел гораздо раньше времени, потому что дело свое сделал, обеспечил газету криминальными новостями. И ничто в его душе не дрогнуло, ничто не застонало, хотя могло заскулить жалобно, почти по–собачьи.
А напрасно, ох напрасно.
Что делать, у судьбы свое понимание человеческого предназначения, и далеко не всегда наши представления о собственном будущем совпадают с замыслами высших сил.
Легко и освобожденно Касьянин прошел по залитой солнцем улице, глядя на прохожих благодушно и даже поощрительно. Руки его были в карманах брюк, голова вскинута, на губах блуждала неопределенная, почти неуловимая улыбка, но она бьша — бьша шаловливая, еле заметная усмешечка. Он был вполне доволен собой, впрочем, лучше сказать, что он был удовлетворен собой, все–таки довольства не было ни в его походке, ни в физиономии. Касьянин сделал свое дело, сделал неплохо — на весь завтрашний день обеспечил сотни тысяч людей темой для разговоров. Да, вся Москва будет обсуждать его маленькую, невзрачную заметку, потому что она затронет каждого, кто прочтет ее в трамвае, метро, автобусе…
Касьянин прошел по Тверской, долгим подземным переходом пересек Пушкинскую площадь, поднялся на поверхность и на некоторое время остановился, привыкая к солнечному свету. А открыв глаза, он обнаружил, что стоит у роскошного магазина с гранитным подъездом и стеклянными самооткрывающимися дверями. Касьянину нравились роскошные магазины, он с удовольствием рассматривал витрины, нарядные манекены, которые почему–то стали делать то безголовыми, то безрукими, то безногими — Запад продолжал щедро делиться своими открытиями в области рекламы и воздействия на человеческую психику. Обрубки человеческих тел, выставленные в витринах, невольно привлекали внимание прохожих если не товарами, то хотя бы уродством самих манекенов, созданных усилиями высоколобых мыслителей, которые измаялись в своих парижских кабинетах — что бы еще отрезать от человеческого тела, чтобы прохожий остановился и ахнул?
И находят, надо же, находят. Отрезают. То отдельно ногу выставят в чулке, то грудь в лифчике, а то и нечто более срамное в чем–то совершенно срамном.
Останавливаются прохожие, ахают.
Касьянин прошел мимо Елисеевского магазина, но не заглянул–внутрь, нет. Не хотелось ему идти по городу с пакетами, сумками, что–то тащить в руках, чем–то быть озабоченным. Он миновал магазин галантереи, который уже неизвестно сколько находил–ся на ремонте, — его превращали в какое–то сказочное сооружение, куда можно было бы ходить, как в Эрмитаж, как в Лувр и в Прадо.
А дальше располагался хлебный магазин, который, правда, недавно располовинили и из правой части сделали нечто
