дейг ствиях. Вначале он шел от леса по тропинке, но, чтобы никого не удивила его поздняя прогулка в лесу, сам того не замечая, свернул к темной громаде ближайшего дома, быстро и бесшумно обошел его и к дороге вышел точно там, где обычно и выходил.
Вот так, ребята, вот так.
И ничего не произошло, и отвалите, ребята.
Касьянин даже не помнил, когда пристегнул Яшку за ошейник и вдоль своего дома пошел обычной своей походкой — неторопливой, но и без задержек. Даже нашел в себе силы наклониться к Яшке и потрепать его за уши. А распрямившись, оглянулся — никого не было ни во дворе, ни на детской площадке, хотя не исключено, что какой–нибудь курильщик, выпуская дым в раскрытое окно, наблюдает за ним с ленивым равнодушием.
И в подъезде никто не встретился Касьянину. Он вызывал лифт, подождал его, без напряжения подождал, спокойно. Едва распахнулись двери, Яшка первым проскочил в кабину. И когда касьянинская рука уже потянулась к кнопке, он услышал просящий крик:
— Подождите, Илья Николасвич! Пришлось подождать.
В кабину вбежала соседка, девчушка лет семнадцати.
— Спасибо, — задыхаясь, проговорила она.
— Всегда готов, — ответил Касьянин словами, которые можно было истолковать как шутку или признак его хорошего настроения.
Девушка жила на пятнадцатом, и когда Касьянин вслед за Яшкой вышел из лифта, он оглянулся и махнул рукой. Девушка ответила, двери захлопнулись, и лифт умчался вверх. И лишь отойдя от площадки, Касьянин вспомнил глаза девушки.
Какие–то они были не такие, не соответствовали ни их разговору, ни тому положению, в котором оба оказались в одной кабине.
Что–то было в ее глазах, что–то было.
Касьянин чувствовал это все острее и тревожнее.
Она была поражена, удивлена, нет, удивленные глаза другие, ей что–то открылось, она поняла что–то такое, что он пытался скрыть…
Уже нажав кнопку звонка, Касьянин осмотрел себя, но ничего необычного, подозрительного не увидел. Все на нем было нормально. Достаточно мятые штаны, пыльные туфли, заношенный пиджак, пуговица застегнута, револьвера она увидеть не могла.
— Ладно, — пробормотал он с досадой. — Показалось, наверное. Давно в девичьи глаза не смотрел, вот и кажется тебе черт знает что…
Дверь открыл Степан.
Открыл, буркнул что–то приветственное и тут же убежал в комнату, к телевизору.
Касьянин прошел в прихожую, не развязывая шнурков, сковырнул с ног туфли и, убедившись, что Марины на кухне нет, что она тоже смотрит какой–то очередной сериал про красавцев, красавиц и неутоленные их желания, прошмыгнул в ванную и запер за собой дверь.
Внимательно взглянул себе в глаза. Он редко смотрел на себя в зеркало, только по необходимости, когда брился. Собственное изображение давно перестало ему нравиться и сейчас тоже ничем особенным не отличалось от обычной мятой касьянинской физиономии. Легкая небритость, некоторая потрепанность, волосы запущенны, усталость… Да, усталость чувствовалась.
— Что она увидела? — пробормотал он. — Мужик как мужик, ничего особенного…
Касьянин расстегнул пуговицу пиджака, вынул револьвер, откинул барабан.
Все гильзы в нем оставались на месте, но использованы были только четыре.
Значит, ничего страшного не произошло, дробовые патроны он так и не пустил в ход.
Снова мелькнули перед ним изумленные глаза девушки в лифте, он еще раз окинул взглядом пустые гильзы, вспомнил во всех подробностях происшествие на пустыре…
И, положив револьвер на раковину, снял пиджак.
И поперхнулся от ужаса.
Повернув его, он увидел то, что уже ожидал, ожидал увидеть — на спине, как раз между лопаток, темнело большое кровавое пятно.
Это была не его кровь.
Изогнувшись, он посмотрел в зеркало на свою спину — рубашка оставалась чистой.
Да, на пиджаке была не его кровь.
И не собачья — собака не нападала на него сзади.
Утром Касьянин надел другой костюм, поновее, построже, — серый костюм, который он доставал из шкафа, отправляясь за интервью в Министерство внутренних дел, в прокуратуру, в городской суд, поскольку твердо знал — это как раз те места, где встречают по одежке. Чиновники, привыкшие решать судьбы людей, сами того не замечая, от посетителей ожидали почтения к себе и к своим усилиям по спасению человечества. А серый костюм, естественно, потребовал белой рубашки, не удержался Касьянин и от галстука. Легкий, приспущенный, как бы небрежно повязанный, но все–таки галстук.
— Куда это ты вырядился? — спросила Марина, окинув мужа взглядом беглым и насмешливым.
— Надо, — коротко ответил Касьянин.
— Свадьба? Похороны? Пьянка?
— Всего понемногу.
— Значит, пьянка!
— В прокуратуру иду.
— А что там случилось, в прокуратуре–то?
— Тебе не понять, — ответил Касьянин, прекрасно помня о том, что Марина знает, зачем он время от времени ездит в прокуратуру — за материалом для газеты. Не всегда можно все узнать по телефону, правовые чиновники часто отвечают кратко — приезжайте, поговорим.
— Ну–ну, — ответила Марина, удовлетворившись таким ответом.
Касьянин и сам не заметил, как сотни, а то и тысячи статеек, которые он написал в газету, исподволь воспитали его, образовали и подготовили к событиям криминальным, таящим в себе неожиданные опасности. Проворочавшись всю ночь, он встал утром свежим и бодрым и уже знал, твердо знал, что ему нужно делать с утра, как вести себя днем, и ко всем последующим дням у него уже была готовность, была позиция. Суть ее сводилась к тому, что он должен делать все, что делал в обычные дни. Ничего не произошло, ребята, ровным счетом ничего! И отвалите, ребята, отвалите!
Как обычно, он вывел Яшку на балкон, застегнул у него на спине несколько пряжек и медленно спустил вниз, вслушиваясь в удаляющиеся поскуливания — к ежедневному спуску с двенадцатого этажа Яшка так и не привык. Поднимался он легко, даже радостно, а вот спускаться всегда боялся.
Позавтракав, правда, молча, Касьянин стал собираться. Марина его молчание поняла по–своему — к начальству мужик собрался, надо сосредоточиться. Касьянин терпеть не мог что–то носить в руках — пакеты, портфели, свертки, но сегодня решил идти со своей сумкой. Пройдя в ванную, он бегло осмотрел себя в зеркале, подмигнул, подбодрил, как смог, и, заперев дверь на жиденький крючок, вынул из–под грязного белья целлофановый пакет с окровавленным пиджаком. Сунув его в сумку, тщательно задернул молнию, помня, постоянно помня о том, что отныне он все должен делать с чрезвычайной тщательностью.
— Что у тебя в сумке? — тут же спросила Марина, едва взглянув на него.
Этому ее качеству, этой нечеловеческой наблюдательности, вернее, подозрительности, Касьянин не переставал удивляться все пятнадцать лет, пока они жили вместе. Ничто не ускользало от ее пристального взгляда. Она замечала, когда он надевал другие носки, когда почистил туфли перед выходом, когда
