— Стало быть, можно предавать благодетеля? Убивать нерожденного ребенка?
— Разве Господь Фреорн запрещает? — равнодушно спросил в ответ гость.
— Как же удерживать людей в подчинении ему?
— Познавший Истину прав в любом своем поступке, ибо с ним Создатель, и в делах его, в и помыслах. Не достигший прозрения покоряется воле познавшего. Таков его путь. Силой же Господь не приводит к себе никого. Но спасутся лишь познавшие Истину. Кто же хочет быть навеки заточен во тьме ледяной и беспредельной — пусть свернет с пути или вовсе не становится на него.
— Но пока ищущий Истины еще… еще на пути, он должен жить по каким-то правилам?
— Господь Фреорн не снисходит до законов человечьих, ибо его Закон — закон вечный и незыблемый, установления же людские — листья, весной колеблемые ветром, а осенью — гонимые бурей.
Хозяин надолго задумался. Скрестил на груди руки, повернул голову к печной заслонке, за которой билось жаркое, яркое пламя. Проповедник ждал, когда он задаст следующий глупый вопрос. Пламя веры в сердце воина походило на горящие в печи дрова. Оно давало тепло, но было надежно скрыто каменными стенами и кованой заслонкой. Выплеснуться наружу, сжечь оковы заблуждений и очистить землю его души оно не могло.
Оставалось лишь подбрасывать в печь по бревнышку. Если Господь будет милостив к воину, дрова не будут потрачены напрасно; если же воин так и останется глухим, то они обернутся пустым пеплом, углями, которые будут выметены и выброшены. Проповедник зажег за свою жизнь множество костров, и лишь немногие вспыхнули так ярко, чтобы ложь прогорела и обратилась дымом.
Воин смотрел в щель заслонки. Проповедник знал, о чем он думает. Слышал, как медленно и тяжко ворочаются жернова его разума. Человек в маске колебался на грани между заблуждением, которое впитал с молоком матери, которое услышал, едва начав различать человеческую речь, и правдой. Он казался смелым. Помогал адептам Истины, защищал их — и все же яблоко его разума глодал червь страха. Воин хотел усидеть на двух скамьях: открыть дверь в царство Господа Фреорна и остаться чистым перед узурпаторами.
Глупец, один из сотен и тысяч глупцов. Боялся того, чего не было никогда — воздаяния, наказания, суда; не боялся единственного, чего стоило: гнева Создателя. Дня гнева Его, в который согрешившие единственным грехом будут ввергнуты в ледяную черную бездну. Точнее — боялся, но недостаточно.
Впрочем, храбрый верный воин нужен был Создателю и таким. Он, прятавший глаза за маской, даже не знал, сколь уже награжден за свое служение. Господь отметил его среди тысяч своих верных слуг, повелел своему слуге оставить проповедь и скитания, прийти к воину, дабы наставлять его в деяниях. Ни один человек за многие годы не удостоился подобной чести; но о том, сколь она велика, знали пока лишь двое: служитель и Создатель.
Он станет ключом, который откроет дверь для Господа.
Имя воина будут помнить в царстве Его вечно.
— В книге сот… узурпаторов… — поправил себя воин; напрасно поправил: ему жить среди заблуждающихся, под их жадными взглядами, ищущими повод для доноса. Господь простит слуге ложь в речи, если тот сохранит веру в сердце. — Там сказано, что…
— Забудь, что там сказано, — оборвал его проповедник.
Зачем одному рассказывать, а другому слушать общеизвестное? Жития и поучения прислужников фальшивых богов — тлен и прах, дешевле ткани, на которой написаны. Запреты и позволения, заповеди и перечень грехов — нити, из которых сотканы повязки на глазах глупцов.
— Господь наш Фреорн ждет от тебя не знания слов его врагов. Не касайся грязи и не запачкаешь руки. Тебе — служение, тебе — деяние.
— Я готов.
— Господь знает. Дорога к нему складывается из многих камней, и тебе дано положить один уже сегодня.
— Что я должен делать? — вот так-то лучше. Путь воина лежит через сражения во имя Его.
— Добудь источник крови узурпаторов.
Жить с постоянным ожиданием неприятного сюрприза Фиор Ларэ привык давным-давно. Он не мог точно вспомнить, когда появилось чувство, что за правым плечом постоянно летит или сидит поблизости жирная откормленная ворона. Сидит и неотрывно смотрит черными глазами-бусинами, сидит и ждет того момента, когда неприятность все-таки случится, и можно будет торжествующе каркнуть.
Многие не любили ворон; ничего необычного в этом не было. Птица-мусорщик, птица-падальщик, грязная птица. По народным поверьям — спутник Противостоящего. Впрочем, с поверьями все было забавно. Еще лет триста назад никто не связывал помоечных птиц и извечного врага Сотворивших. На старых фресках и мозаиках Противостоящего изображали без всяких ворон. Человекоподобный гигант в старинном багровом одеянии, с яркими серебристыми глазами — тут и художники, и мозаичники не жалели серебра, чтоб выглядело повнушительнее, сразу лишало бессмертного врага сходства со смертными. Ореол пламени вокруг фигуры; светлые, словно высушенные этим неугасимым огнем яростного противоборства с богами до полной потери цвета, волосы. Никаких ворон.
Лет двести назад Противостоящего уже изображали с вороной на плече. Почему вдруг? Никто толком не знал, в старых записях не нашлось ни единого объяснения. Вдруг, будто и без всякого повода старинный недруг начал видеться мастерам именно так, а церковники не возражали, считая такой образ вполне верным. Фиор несколько лет пытался решить загадку, а потом забросил исследования — все равно проку с них не было никакого. Даже бессмысленная ненависть к горластым обитательницам помоек не становилась понятнее.
Ворона сидела за плечом и выжидала момента, когда король призовет младшего сына назад в Собру.
Со второй седмицы первой весенней девятины отец словно забыл о существовании принца Элграса. Шла уже шестая. Король даже не удосужился, вопреки просьбе Фиора, прислать гвардейцев, учителей и лекарей. Словно был уверен в том, что принц никуда из Энора не денется — и в этом, конечно, был прав; также будто решил, что без занятий Элграс девятину-другую перебьется, и тут тоже не ошибся.
Лекарь и священник тоже нужны были младшему брату, как рыбе румяна. Ничего, кроме крепкого сна вволю, прогулок верхом и долгих бесед обо всем на свете Элграсу вообще не было нужно. "На нет и суда нет", — не без радости подумал Фиор и принялся воспитывать малолетний кошмар по собственному разумению. Раздражала только полная неопределенность: в какой день отец вспомнит про беглеца, никто предположить не мог. Может, послезавтра, а может — через год.
Элграса тревожили похожие мысли: Фиор понял это по тому, как замирал и умолкал мальчик, когда старший брат разбирал пришедшие письма. Принц не говорил ни слова, но ресницы начинали нехорошо подрагивать. Элграс старательно делал вид, что ему все равно, и прилагал слишком много усилий. Слишком заметных даже постороннему.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
