местная женщина, и это для всех нас оказалось кошмаром — жуткое уродство новорожденного. После того, как у трех женщин подряд родились дети с тяжелейшими аномалиями, женщины боялись беременеть. Я настаивал на консультации в генетическом центре, но родные даже не подпустили катим детям врача — увезли их из совхоза и спрятали где-то в горах у родственников. Я связываю эти случаи с мутацией bacteria sapiens, поэтому нам просто необходимо продолжить исследования. Поэтому я и пишу в докладной записке, что базу закрывать ни в коем случае нельзя, и прошу тебя меня поддержать.
Замминистра Эйзнер смутился.
— Почему ты так уверен, Сережа, что это связано с мутацией твоих бактерий? — отведя глаза в сторону, спросил он. — После Чернобыля мне приходилось бывать в местах пострадавших от катастрофы — там тоже встречаются случаи аномалий среди новорожденных.
— Район совхоза не является зоной бедствия. Но главное не это, а характер обнаруженных нами мутаций. Мы ведь с тобой биологи, Гарик, и лучше других знаем азы генетики. Тебе не хуже, чем мне, известно, что в целях сохранения вида природа проводит жесткий отбор. Аномалии возникают довольно часто и могут быть вызваны самыми разными причинами — радиацией, химикатами и прочим, — но мутация мономорфных генов однозначно приводит к гибели зародыша, иначе мы были бы сплошь и рядом окружены мутантами. Так вот, здесь налицо выживание особей, которые должны были погибнуть сразу после зачатия — когда утрачены все признаки видовой принадлежности. До сих пор в лесу на плато ты сможешь увидеть неизвестных науке животных самой невероятной окраски. Посмотри на фотографии — к какому классу ты отнес бы эти создания? Млекопитающие, пресмыкающиеся, земноводные? Или, может быть, рыбы?
Замминистра уставился на разложенные Сергеем снимки, где были запечатлены странные существа, и потер лоб.
— Ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать, Гарик, что эти животные относятся к подтипу позвоночных теплокровных животных к классу млекопитающих — новый вид, так сказать. Вид, который мутанты bacteria sapiens создали для каких-то своих целей. Ты мне все еще не веришь?
Откинувшись назад, Эйзнер надел очки и вновь наклонился над фотографиями.
— Я не сказал, Сережа, что не верю тебе, но…но что это? Это…ребенок?
— Единственный снимок, который я успел сделать, — криво усмехнулся Сергей, — после этого ребенка увезли в неизвестном направлении, врачам не отдали. Так вот, я продолжаю. В ноябре восемьдесят восьмого в совхоз приехала работать молодая пара из Дербента — зоотехники. Жена, Оксана, была уже беременна, а через месяц родила нормальную девочку. Сразу пошли разговоры — почему, дескать, ребенок, зачатый в Дербенте, оказался нормальным, а женщины в совхозе рожают уродов? Неожиданно припомнили, что в конце восемьдесят шестого к экспериментальному корпусу нашей базы пристраивали крыло, и какому-то умнику взбрело в голову, что тогда из Чернобыля привезли радиоактивный цемент, и уродства у новорожденных вызывает радиация. В то время у меня с Рустэмом Гаджиевым еще были нормальные отношения, и он контролировал ситуацию в селе, иначе нас просто разгромили бы. Весной восемьдесят девятого молодежь начала уезжать из совхоза — куда угодно, лишь бы подальше, — а за ними тянется старшее поколение. За четыре месяца село практически обезлюдело — бросают дома, скот, вещи. Осталось несколько семей, в основном, старики.
Вздохнув, Игорь Петрович решил высказать все напрямую.
— Я ничем не смогу помочь тебе, Сережа, и вряд ли сам министр сможет. Этот Гаджиев обратился к правозащитникам, вокруг твоего совхоза скоро начнут сновать репортеры — у нас ведь теперь везде гласность. Такого понапишут, что в страшном сне не привидится, эта тема для них — манна небесная. Связываться с ними вряд ли кто захочет, и базу твою, скорей всего, закроют.
— Я ведь прошу только создать компетентную комиссию. Пойми, приезжали представители Красного Креста, задавали совершенно безграмотные вопросы, а потом в зарубежной газете появилась вот эта заметка, читай: «…в одном маленьком селе на территории Дагестана в СССР проводят опыты над людьми».
Эйзнер повертел вырезку в руках, потом отложил ее и тяжело вздохнул.
— На данный момент вряд ли какая бы то ни была комиссия решится спорить с международным Красным Крестом. Ты ведь не хуже меня знаешь, Сережа, что в узкой научной области компетентен только тот, кто непосредственно занимается конкретным вопросом. Для тебя сейчас верней всего было бы заручиться поддержкой Петра Эрнестовича, а не моей, он — ученый с именем, академик.
— У Петра своя точка зрения на этот вопрос, и я пока не хочу его вмешивать — он сейчас в таком состоянии, что даже поговаривает об уходе с поста директора института.
— Я знаю, — кивнул Эйзнер, — но пока и у нас в министерстве, и в Академии все надеются, что он передумает — такого талантливого руководителя трудно сразу заменить. Кстати, я слышал, Петру Эрнестовичу предложили прочитать курс лекций в Гарвардском университете?
— Это было еще до болезни Златы, потом все ушло на второй план.
— Долго она болела?
— Первые признаки мы заметили за месяц до смерти, но, возможно, болезнь началась раньше. Ту же самую картину я наблюдал у Сабины Гаджиевой. Похоже, что и Рустэм страдает аналогичным заболеванием, но у него, как и у некоторых других, процесс замер, не дойдя до летального исхода. В любом случае комиссия нужна, чтобы взять под контроль всех носителей bacteria sapiens — их здоровье и жизнь под угрозой.
Во взгляде Эйзнера, который тот бросил на Сергея, читалось явное сожаление.
— Поверь мне, Сережа, никто этим заниматься не будет, никакая комиссия. Мой совет тебе: не связывайся со всеми этими правозащитниками и с этим Гаджиевым, у которого, как ты говоришь, поехала крыша. До конца квартала спокойненько вывезите себе с базы все образцы и оборудование — часть разместите у себя в Питере, часть в Москве при каком-нибудь НИИ и продолжайте себе работать. Честно, Сережа, не смогу я ничего для тебя сделать! Мне легче добиться, чтобы вас дополнительно финансировали и выделили помещение, чем улаживать скандалы, раздутые правозащитниками и любителями гласности.
— Что ж, я все понял, спасибо и на этом, Гарик.
— Ну, что ты, Сережа, все, что могу. А чего не могу — не обессудь.
Разговор был окончен. Игорь Петрович хотел было еще расспросить бывшего однокурсника о личной жизни и семье, но вовремя спохватился — кто-то недавно упомянул, что дочь Муромцева погибла, а жена у него теперь не Наташа, с которой Сергей познакомил его двадцать лет назад во время встречи выпускников их факультета, а какая-то другая. Нет, лучше ничего не говорить и не спрашивать — еще ляпнешь по незнанию
