Придумать ситуацию, оправдывающую применение чужого языка. Один персонаж должен учиться языку у другого; во всяком случае, читателю придется кое-что усвоить.
Общая семантика учит, что некоторые термины («семантические пустоты») как будто обозначают некие аспекты реальности (имеют смысл), но в действительности бессмысленны (не имеют реальных аналогов): «справедливость», «социализм», «разумный», «права» и многое другое. Теория гласит, что если двое, говорящие на разных языках, не понимающие друг друга и отказывающиеся от попыток понять чужой язык, изобретут для общения третий язык, то они не смогут болтать о «справедливости» или «социализме».
Скажем, показывает один на камень и называет его «блуг». Другой соглашается, после чего при произнесении слова «блуг» оба понимают, о чем речь. Но на что, спрашивается, указать, чтобы прийти к пониманию насчет «справедливости»?
Что получится, если переговорщики, отряженные разными политическими силами (людьми и инопланетянами), не будут иметь возможности прибегнуть к переводу и по необходимости станут изобретать особый язык? Преодолев технические трудности, они продолжат усилия, пока не наткнутся на проблему, во-первых, чреватую серьезной опасностью, а во-вторых, не подлежащую своевременному устранению. Значит, невозможность обратиться к услугам переводчиков (людей или приборов) должна быть достоверно обоснована.
Предположим, стороны чрезвычайно подозрительны, а условия переговоров таковы, что команда переговорщиков не может включать второстепенных лиц. Тогда переводчики (люди и инопланетяне) работают на расстоянии — например, обслуживают переговоры, ведущиеся на борту «шаттла», с корабля-матки. И вдруг — диверсия! Корабль взрывается, маленький «шаттл» с ограниченными запасами топлива и всего необходимого остается один в космосе. На борту только главы делегаций: инопланетяне трех разных рас и англоязычный человек. Им приходится сотрудничать ради выживания, а для этого надо прийти к взаимопониманию. Первые попытки…
А теперь приглядимся к персонажам. Начнем с человека. Передряга должна кое-чему его научить, так что пусть он будет сперва высокомерным дипломатом, приверженцем трескучих фраз. Чему он научится? Необходимость братства всех разумных существ, «все мы в одной лодке» — устаревшие словеса [это стало главной темой во «Враг мой»]. Теория: 99 процентов всех религий, этических кодексов, идеологий, моральных постулатов, концепций правильного и дурного опираются на трескучие фразы, семантические пустоты. Если за ними нет всеми признанной реальности, то словеса повисают в воздухе. Да, тут есть чему поучиться…
Каким образом дипломату, а вместе с ним и читателю будет преподан урок? Принцип «семантических пустот» требует объяснения. Вводим еще одно действующее лицо — переводчик при переговорщике-землянине, циник, всю жизнь учивший языки и наблюдавший, как их используют в различных переговорах в недобрых целях. Беседа дипломата и переводчика перед посадкой переговорщиков в «шаттл». Дипломат разглагольствует о «службе на благо человечества», а переводчик отвечает, что наелся этого добра досыта, и объясняет почему. Дипломат не соглашается и переходит на «шаттл».
Каков предмет переговоров? Первый тур дает ответ на этот вопрос. Территориальные споры, война, экономическое соперничество; напыщенные заявления сторон, лишенные смысла. Читатель владеет только английским, значит, он будет воспринимать происходящее глазами дипломата-землянина.
И тут — взрыв. От корабля-матки ничего не остается, действующие лица лишены способов общения. Как им быть? Они дипломаты, а не вундеркинды, способные смастерить из булавок и жевательной резинки суперкомпьютер или универсальный чип-переводчик. Их инструменты — слова, причем звонкие и бессмысленные; они ненавидят друг друга. Закон вероятности не позволяет им уповать на постороннее вмешательство, остается рассчитывать на себя. Первое условие спасения — хотя бы немного взаимного доверия. После этого можно указывать на предметы и давать им имена.
Серьезная проблема: развитие пригодного в данной ситуации языка займет бесчисленные страницы, тем более что вместе с героями язык предстоит учить самому читателю. Чтобы добраться до уровня: «Слушай, я бывший физик. Давай-ка попробуем вот что…», придется написать не один том. Конец истории? Персонажи заговаривают друг друга до смерти.
НЕ ПОЙДЕТ!
Увы, вышеизложенный сюжет оказался в мусорной корзине, однако возня с языками не пропала даром: из нее вылупился «Враг мой».
Кстати, о переводах. «Враг мой» переведен на множество языков, и мне очень любопытно, каково впечатление читателя, познакомившегося с моими писаниями на другом языке. Например, по-немецки мой сборник «Manifest Destiny» называется «Erbfeinde». У меня это слово рождает ощущение городского совета по планированию, связанного правилами, законами, инструкциями и запретами, который лишает городской ландшафт человеческого содержания. Я заглянул в словарь: немецкое словечко переведено там как «наследственный враг», «старый недруг». «Враг мой» назван в немецком сборнике «Mem lieber Feind», то есть, насколько я понимаю, «Мой возлюбленный враг». А помните солдатскую песенку, которую распевает Дэвидж? Вот как она зазвучала по-немецки:
Grof und prachtig, Christ allmachtig,Wer zur Holle sind denn wir?Zicke, Zicke, verfluchte Kacke,Das Geschwader В sind wir.
Показал бы вам японский вариант песенки, но почему-то не могу его найти в тексте перевода.
Мне удалось-таки довести тему изучения чужого языка до такого уровня, чтобы многие уже могли читать по-дракски, когда Дэвидж начинает учить маленького Заммиса истории его рода: «Наата ну ента ва, Заммис зеа дос Джерриба естай ва Шиген асаам наа денвадар».
Решив свою задачу, я занялся другим. Но уже спустя год почему-то засел за продолжение «Врага» — «Грядущий завет». Там опять толкутся люди и драки. Пришлось сохранить язык из «Врага», а также дракские обычаи, придуманные для «Врага», а для этого освежить в памяти содержание первой книги и даже составить словарик. Структура «Грядущего завета» ориентирована на Талман, дракскую Библию — философский труд, составленный драками и рассказывающий про драков дракам. Словарный состав потребовал, естественно, серьезного расширения, не говоря уже о сочинении самой священной книги…
Покончив с «Грядущим заветом», я опять попробовал заняться чем-то другим, в частности, созданием еще нескольких инопланетных языков — кропотливая работа, требующая изрядного прилежания. Правда, племя в моем фантастическом рассказе «Божья шкатулка» просто обходится без вспомогательных глаголов и местоимений: член племени, у которого подвело брюхо, говорит попросту «голодный», вместо того чтобы завернуть сложный грамматический период. Если бы Аристотель родился в этом племени, то его знаменитейшее утверждение звучало бы просто как «А — А», хотя шекспировское «быть или не быть», наверное, устояло бы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
