— Я пойду, — сказала Оля. — Сейчас будет самое скучное, нас вытянут на сцену. Но это пять минут. А потом вы увидите Риту, ее покажут первой.
— Почему же в списке она третья?
— В списке по алфавиту. Здесь, в актовом, покажут работы в новом материале. Остальные — в просмотровых залах. Так вы придете? Мой зал, — она улыбнулась, — налево по коридору, вторая комната.
— Обязательно приду. Если ничего не случится.
Ничего не случилось. Гордин прошел в первый ряд. Тихо шелестел звонок. Горел полный свет. Где-то далеко, на пределе слышимости, запели скрипки. Смолкли. Стало тревожно и тихо.
Так уже однажды было. Он мог бы поклясться, что все было: свет, который медленно гас, музыка, тишина, тяжелые складки занавеса. И тревожное ожидание.
Ну конечно. Сколько ему было лет? Шесть. Мама взяла его в театр. Первый театр в его жизни.
Почему-то он сразу успокоился. Ничего не случилось, и не может случиться. Рядовой выпуск художественной школы. Защита диплома — формальность; комиссия знакомилась с работами раньше. Но в жизни выпускников это первое испытание. И хорошо, что так празднично: пусть останется в памяти.
Медленно двинулся занавес. Он узнал лохматые брови директора, учительницу музыки. А рядом… рядом Верейский. Гордин удивился и сразу забыл — увидел Риту. Она о чем-то шепталась с соседкой, не с Олей, с другой. Кажется, она побледнела, но держалась спокойно. Не то что Оля — та как забилась в угол, так и сидела, не поднимая глаз.
А вообще официальная часть была короткой. Сказал несколько слов Верейский. Директор представил выпускников и пожелал им успешной защиты.
Снова открылся занавес. В глубине слабо освещенной сцены на фоне черного бархата выделялся белый прямоугольник.
— Дипломная работа Риты Гординой, — сказал голос. — «Утро».
Кроме белой доски, на сцене по-прежнему ничего не было. Гордин скосил глаза налево, потом направо. Соседи — серьезные, немолодые уже люди — сосредоточенно смотрели на сцену. Мелькнула шальная мысль. Воскликнуть: «Изумительное утро!» Или: «Какие краски!» Интересно, что ответят? Может быть, это такая игра? Сидящие в зале отдаются воспоминаниям на заданную тему и потом обмениваются впечатлениями. Скажем, утро. Утро на Ай-Петри: тонкая розовая полоска у горизонта. Утро на Глории: ослепительная желтая вспышка.
И все это время он ждал, что сейчас появятся двое здоровых ребят, внесут картину и укрепят ее на этой доске. Не зря же ее там поставили. Внезапно прямоугольник как будто сдвинулся с места, поплыл, окруженный ровным белым пламенем. Пламя росло, пенилось: красное, голубое, оранжевое. «Цветные прожекторы — нехитрый фокус, — подумал Гордин. — Любопытно, где же светильники?»
Он так и не узнал. Он вообще забыл о светильниках, о белой доске, о бархате. Было утро. Ясное зимнее утро. Желтый шар солнца только что оторвался от земли и медленно набирал высоту. На западе кучерявились облака, но воздух — легкий, прозрачный — дышал холодом. Можно было снять перчатки, пощупать воздух и сказать, что сегодня — через час, через два — пойдет снег. И будет он такой же, как воздух, — острый легкий, прозрачный.
Он помнил это утро. Таким оно было, когда он улетал. Он гадал, когда пойдет снег — через час или через два…
Гордин встал (на него оглядывались) и пошел к выходу. Смешно спрашивать, выпал ли в то утро снег. Но он ничего не будет спрашивать. Просто посмотрит на Риту и поймет. Вторая по коридору комната слева, он обещал.
— Риту? Нельзя. Скоро. Скоро. Нельзя.
Оля. Она висела на руке и бежала за ним по коридору.
— Что, Оля?
Она вырвала руку, сердито перекинула через плечо косу.
— Я же вам говорю, а вы бежите!
— Извини, пожалуйста. Мне надо.
— Нельзя, — сказала Оля. — Вас не пустят. Это такое напряжение — работать светом. — Она взглянула на него и смягчилась: — Теперь уже совсем недолго. А хорошо, правда?
— Конечно, — сказал он. — Конечно, хорошо.
Она еще что-то объясняла. Светочувствительная пластмасса. Оттенки. Старение красок. Он спохватился вдруг:
— Подожди. Значит, это исчезнет?
— Да нет же. — Она засмеялась. — Я же вам объясняю. Это как фотография. Только рисунок. Светом.
— И долго?
— Вечно. — Она поняла. — Здесь же не тонкий слой краски, а вся масса. Можно снять слой, потом еще… Куда вы теперь идете?
— Налево по коридору, вторая комната. — Он не мог стоять и ждать.
Оля догнала его и пошла рядом. В дверях остановилась, хотела что-то сказать, но только вздохнула.
В небольшой, по-дневному освещенной комнате висели две картины. Теперь вздохнул Гордин: космонавт. Хорошо еще, в человеческом костюме. При высадке без «сбруи» не обойтись, но до чего надоели на картинах круглые головы (устаревший шлем ШБ-4), бесформенное туловище (скафандр ВЗ) — гордые рыцари космоса…
— Не нравится! А вторая?
Картина напоминала ту, что висела у него: море, корабль, скорее, лодка — старинная, широкая, низкой посадки. Людей было двое. Молодой, заросший щетиной до самых глаз, согнулся, придерживая на колене карту. Но старик, низкий и устойчивый, как лодка, смотрел вперед. Ничего там не было: та же темная, с проседью вода и низкие тучи. И однако (Гордин почему-то не сомневался), там, где небо сходилось с морем, было что-то еще. Он не знал что. Вероятно, не знал и старик, похожий на Семена Дежнева. Но за чертой горизонта было что-то очень нужное. Более ценное, чем рыба нерпа, чем даже морской котик. И оба они знали, что, хотя это опасно, старик пойдет туда. Потому что так нужно.
Валентин Иванов-Леонов
«СВЯЩЕННЫЙ СОЮЗ БРАТЬЕВ»
(Рассказ)
1
Охваченный тревогой, Вильям Кумало почти бежал к остановке автобуса для африканцев. Дома, в локации, лежал его отец один, раненый, беззащитный. Подосланные убийцы только случайно не убили его. Но они придут снова. Кумало не сомневался в этом.
Три дня назад к его отцу — Элиасу Кумало — подошли двое. Один из них сунул ему в руку черный бумажный кружок с изображением белого креста. Это был смертный приговор «Союза братьев». Убийца выстрелил из пистолета в то время, когда Элиас рассматривал знак. Маленький, худенький Вильям едва дотащил отца домой.
За неделю до этого один из европейцев-демократов, друг отца, получил сведения, что «братья» вынесли приговор Элиасу Кумало и двоим другим руководителям подпольной Африканской партии свободы. Отцу нужно срочно скрыться, уехать из Иоганнесбурга. Но в его руках были многие нити партии. Надо передать их товарищам. Да отец и не из тех, кто убегает от опасности.
Но что бы там ни было, человек, которого приговорил «Союз братьев», должен умереть. От этой страшной мысли Кумало содрогнулся. Он заставит отца уехать из страны немедленно. Африканская партия свободы может спасти одного из своих руководителей. Надо сейчас же добиться согласия отца, если еще не поздно…
