— Чудак акрусианин. Я же сказал, там нет ничего. Чтобы появилось время — надо иметь точку отсчета, чтобы поставить эту точку — надо иметь пространство. Чтобы сделать пространство — нужно время.
— Как же ты это делал? Откуда брал точку?
— Из себя, откуда ж еще… если больше ничего нет.
— Сколько раз ты это проделывал?
— Не помню. Надо посмотреть по медицинской карте. Это не трудно. Трудно потом, когда склонится над тобой какая-нибудь рожа в чепчике и скажет: «Ой, Альбертик очнулся!» Чувствуешь себя кретином.
— Наверно, ты сильно им надоел?
— Они мне надоели еще больше.
— Тебя когда-нибудь били?
— За вранье. Вернее, когда им казалось, что я обманываю.
— Глупо, — возмутился Голл, — бить мадисту за вранье — все равно что наказывать дерево за то, что оно растет не корнями к небу.
— Тебя так уж точно лупили чаще.
— Это совсем другое. Меня лупили ни за что. Это зависело не от моего поведения, а от настроения отца.
— Ты был нормальным ребенком, акрусианин?
— Не очень-то хорошим. А ты?
— А я никогда им не был.
— Не был или не помнишь?
— Сказать тебе честно? Это одно и то же.
— Тебе не страшно с этим жить?
— Мне страшно оттого, что я не понимаю, зачем живешь ты? Затем, чтобы дождаться момента и убраться в свою пустоту? Почему вы все существуете лишь для того, чтобы погубить себя? Зачем вы стараетесь разрушить то, что не вами создано, разрушить гармонию, для того чтобы убедиться в том, что она существует? Пока на вишне не вырастут шишки, ты не поверишь, что это вишня?
— Лучше ты мне объясни… если Аритабор не твое творение, то чье же?
— Того, кто хочет меня погубить. Больше я ничего о нем не знаю. Ты ведь, правда, хочешь спасти меня?
— Альбертик! Этой цивилизации неизвестно сколько лет. В этом поединке мы обречены.
— Нет никаких лет, поверь мне, хоть раз в жизни поверь! Время — это то, чего всегда навалом, — бери, сколько надо, но сделай так, чтобы эта черная дыра не засосала в себя все, что способно жить.
— Ты соображаешь, что говоришь? Это все равно, что мне сейчас выйти с палкой против бомбы.
— О чем мы торгуемся, Голл? Разве у нас есть выбор? Неужели безумство хуже погибели? Посмотри на Ареал. Он ведь оттого и жив до сих пор, что безумен. Других причин нет. Спроси у кого хочешь… Не доверяешь людям — у Баю, у Ксареса спроси… Они спасаются от той же самой пустоты, в которую тебя затягивает.
— Успокойся.
— Разве ты не видишь, что я абсолютно спокоен!? — закричал Альба. — Я так рассчитывал на тебя. После Аритабора ты мне казался единственным спасением…
— Я сделаю что смогу… Если ты успокоишься и выслушаешь.
Альба умолк на полуслове, даже стиснул зубы, чтобы больше не выронить ни единого звука.
— Но тебе придется кое-чем пожертвовать ради этого.
— Я готов, — кивнул Альба, и Голли положил ему руку на плечо, будто опасаясь, что это нематериальное создание может в любой момент унестись на небеса.
— Ты должен поверить в мой реальный мир. Убедить себя в том, что он есть. Смирись, как хочешь, даже если это будет нелегко и получится не сразу. Без этого я бессилен тебе помочь.
Альба ничего не ответил, но купол небесный не рухнул на земную твердь, из-под снега не выросли банановые пальмы. Голли представить себе не мог, о чем размышляет Альба, только почувствовал, как рука, лежащая на его плече, непроизвольно напряглась, и никакое усилие воли не могло заставить ее расслабиться. Такого свойства он прежде за собой не замечал, а потому был не на шутку озадачен.
— Я попробую, — согласился Альберт.
— Вот и хорошо.
— Я постараюсь. Так какие у тебя еще есть доказательства существования реального мира?
Не дождавшись ответа, Альба поднялся и начал медленно спускаться с холма, а рука Голли осталась висеть в воздухе, пока он с силой не прижал ее к себе и не ощутил долгожданное расслабление мышц.
«Все равно у него нос красный от мороза, — рассуждал Голл, — и ботинки отца на нем протекают. К тому же велики… Почему они ему велики? Ведь это не удобно. У него всего лишь аномальный креатив. Это не дает ему права возомнить себя…» — он многозначительно развел руками, возвел взор к небесам и остолбенел. Ветка дерева ощетинилась толстой хвоей. Голли осторожно поднялся и подтянул к себе зеленую лапку, чтобы убедиться, что это не бред, но укололся и вдохнул запах сосновой смолы с привкусом красноватых плодов, которые собирал здесь на варенье каждое лето. И вместо того, чтобы пойти домой спать в сопровождении самых противоречивых видений, опустился на скамейку и просидел неподвижно до рассвета.
Глава 27
— Смотри, чего испугался? Все нормально. — Матлин подвел Голли к смотровому стенду ботанической лаборатории, за пультом которого возвышался Ксарес, рассматривая очерченную световым цилиндром сосну. Ландшафт отодвинулся, и панорама показала весь спуск в почвенном разрезе от вершины холма до усадьбы Гренса и ниже, в густой дремучий лес, дотягивающийся до границы нижнего павильона.
— Вы намудрили с температурным режимом, — объяснил Ксарес, — вот оно и дало мутацию. — Он еще раз пригляделся к дереву, даже опустил на глаза маску, позволяющую разглядеть каждую иголочку. — Это адаптационный экземпляр; способен мутировать от перепадов температуры. Пройдет время, и на нем опять появятся листья. Мы сделали такие гибриды из нормальных семян, опасаясь, что земные оригиналы не приживутся быстро. А потом поленились убрать. Да и зачем? Если их искусственно не провоцировать, это нормальные деревья.
Матлин в ответ на вопросительный взгляд Голли немедленно подтвердил все сказанное как главный ботаник заповедника. А непрошеная сосна как торчала, так и осталась торчать из склона холма, являя собой дополнительный аргумент не в пользу существования реального мира. Но реальный мир тем не менее не собирался сдавать позиций.
— Вы абсолютно в этом уверены?
Матлин с Ксаром ни на секунду не усомнились в своих гибридах.
— Что у вас там происходит, Голл? С тобой все в порядке? — забеспокоился Матлин, будто по выражению лица Голла и так не было видно, что он в отличном порядке и в полной ясности сознания.
Эту ясность сознания Голл старался сохранить в себе всю дорогу обратно, чтобы тот же самый вопрос не услышать от отца, и дал себе слово, что впредь, покуда Матлин не слезет с ЦИФовских пультов, никаких причин для помутнения рассудка под сводами заповедника возникать не должно.
Старший Гренс не обратил на сына внимания, поскольку с раннего утра самозабвенно орудовал рубанком в сарае, создавая гладкие доски для ремонта прогнившего пола баньки. А Альберт столь же самозабвенно выгребал стружку из-под верстака и утаптывал ее в мешок для растопки печи. Старший Гренс на сына даже не взглянул, а лишь только больше насупился и еще яростнее принялся шуровать рубанком.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
