день, рано или поздно перестанет отзываться на голос… я не знаю, принадлежишь ты мне или нет, но ты действительно рабыня… чем женщина красивее, тем больше она сомневается в себе, занимаясь любовью… в Японии без наркотиков невозможно противостоять обществу… это могло бы помочь тебе узнать всю правду о твоих душевных травмах, сделав тебя еще более истеричной… даже если весь мир восстанет против тебя, я всегда буду на твоей стороне… равенства нет и в сексе… а ты, ты из тех женщин, что уподобляются мокрому белью, твои травмы стоят для тебя на первом месте, ты больше печешься о них, нежели о себе самой, и при этом ты утверждаешь, что подобные тебе люди вообще ничего не значат, что они словно серая масса… ты говоришь, что твои родные не любили тебя, поскольку тебе удобно так думать, а я, напротив, считаю, что ты росла в атмосфере любви, эти люди не пьют мочи, они глотают лишь мысль о таком питье… талант не имеет никакой связи с наличием душевных ран, и то, что тебе нравится носить шляпу, означает лишь то, что ты страдаешь от чувства неполноценности… подними голову и расслабь плечи, когда танцуешь… все это из-за того, что ты боишься причинить себе такую же боль, которую ты причиняешь другим…»
Но то, что ей действительно запомнилось на всю оставшуюся жизнь, так это те слова, которые произнес Язаки при их первой встрече, то есть при просмотре претенденток на роль в музыкальной комедии. Ее опыт в таких просмотрах был тогда еще слишком мал, и она очень боялась, что Язаки признает ее негодной. Она не осмеливалась даже взглянуть на него. Кроме Язаки там сидело еще несколько человек, и Рейко, отвечая на вопросы, смотрела только на них. Язаки молчал, не переставая курил и время от времени посматривал в окно. Он показался ей совершенно незаинтересованным. Просмотр проходил в номерах отеля «Акасака», а его организацией занималась как раз та самая девушка – Кейко. Она курила какие-то заграничные, очень душистые сигареты. Этот запах она вспоминала и в Париже, мучаясь от безысходной ревности… Тот номер в «Акасака» был неправдоподобно большим, и ей казалось, что ее вовсе не существует. Собравшиеся гудели басом: «Эту можно взять, но при условии, если она займется своими зубами», или: «Она красива, прямо как на фотографии», или же: «Имя ее агента мне ни о чем не говорит». Потом какой-то мужчина в очках произнес: «Хорошо, следующая…», и она встала со стула. И тут Язаки спросил: «Что это там такое черное, на руке? Это вы написали?» От неожиданности она чуть не подпрыгнула. Нет, не от звука его голоса, а оттого, что он каким-то образом заметил, что у нее что-то там написано на руке. На ней было платье с длинными рукавами, и она полагала, что заметить что-то написанное на руке просто невозможно.
– Да, – ответила она.
Ей стало ясно, что этот человек с самого начала следил за нею, причем куда более внимательно, чем все остальные.
– И что вы там написали?
Голос Язаки отдавался эхом, благо что все перегородки были стеклянные.
– Я написала: «последний».
Ей было очень стыдно, она почувствовала, что краснеет. И она еще никогда не смотрела Язаки прямо в глаза.
– Последний – что или кто? – Язаки явно устал.
– Последний раз. Последняя попытка. Если я не пройду сегодня, я вообще оставлю затею стать актрисой или танцовщицей. Я пришла сюда в последний раз… это как последний день жизни…
Язаки одобрительно кивнул и, когда актриса уже выходила из комнаты, добавил:
– Но сегодня он мог оказаться и первым.
Нужный нам дом находился неподалеку. Как водится, улицы в старой части Гаваны переполнены, и мне пришлось вести «мерседес» на самой малой скорости, непрерывно подавая сигналы. Пешеходы и велосипедисты, праздношатающиеся, толпа у открытого капота машины, стоящей прямо посреди дороги, – те, кто решил делать ремонт на месте, и те, кто подошел из простого любопытства, тележки торговцев фруктами и лимонадом, мальчишки и собаки. Из сломавшейся машины на мостовую вытекала маслянистая жидкость. Это старый ветеран американского производства, годов пятидесятых. Его бока покрывают несколько слоев краски, густо намазанных поверх несчищенной старой, и это напоминает картины мастеров-абстракционистов. Драндулет давно следовало сдать в музей, но поди ж ты – целая толпа собралась вокруг в тщетных попытках вызвать его к жизни. Еще не наступил самый жаркий сезон, но все равно часам к двум дня солнце сильно припекает и на спинах отчаянных механиков серебрится пот. Улицы здесь совсем не изменились со времен испанского завоевания. От мостовой и каменных стен исходит горячее и влажное дыхание, которое как будто склеивает все вокруг нас. В салоне сразу устанавливается страшная духота, и я уже весь в поту. Мне начинает казаться, что вся улица покрыта потом… хотя я люблю этот тяжелый воздух старого города. Я говорю об этом актрисе, и…
– У нас было впечатление, что мы находимся в утробе какого-то гигантского животного, – начинает она, глядя в окно, – или в бутоне огромной орхидеи. Я помню, что когда мы впервые оказались в Гаване, мы ехали по этой же самой улице… учитель был счастлив как мальчишка и не переставая снимал все на свою камеру, выставив объектив в окошко. Помню еще, он заметил, что этот город как какая-то бродильня. «Рейко, посмотри, ощущение такое, будто этот дом сейчас рухнет, но также кажется, что из него может выйти что-то новое. Это напоминает Индию, только в более грубом исполнении. Индия – это песок, а здесь все – камень». Когда он вот так возбуждался, он напрочь забывал о моем существовании. И мне кажется, что именно это я и не смогла вытерпеть. Я сказала ему обо всем, когда мы расставались: «Учитель, иногда вы становитесь кем-то другим даже по отношению ко мне». Каждый раз меня это сильно пугало. И занимаясь со мной сексом каждый день, он приглашал в номер девочек из отеля. Временами он скрывал это от меня, а временами звонил прямо при мне как ни
