Бородач вздохнул:
– Полагаю, не позже завтрашнего вечера. Подождем еще несколько часов.
– Никогда не думала, что мир может погибнуть, – призналась хозяйка Ардис-холла. – Тем более в огне.
– Скорее уж во льдах, – подтвердил Одиссей. И, заметив недоуменные взгляды собеседников, пробормотал: – Ядерная зима. Если астероид – можно даже просто приличный кусок льда – грохнется в океан или на сушу, поднимется такой ураган мусора, что за пару-другую часов атмосфера охладится до шестидесяти—семидесяти градусов по Фаренгейту. А то и сильнее. Небо заволокут черные тучи. Ливень перейдет в метель. Снег будет падать месяцы, годы, возможно, века. Планетарная теплица, с которой человечество сроднилось за последние полторы тысячи лет, превратится в гигантскую хоккейную площадку.
Метеор поменьше разорвал небосклон и упал где-то в северных лесах. В воздухе пахло гарью. Со всех сторон алели отблески далеких пожарищ. Ада впервые поняла, как чужд и неизведан этот привычный с детства мир. К примеру, что находится там, в чащах севера? Девушка ни разу не гуляла далее чем в паре миль от Ардис-холла, да и то всегда под надзором…
– А где войниксы? – спохватилась она.
Этого никто не знал. Ада с Одиссеем обошли особняк, наведались на поля и нижний луг, туда, где безмолвные охранники обычно стояли на страже или расхаживали по периметру. Войниксы будто в воду канули. Стали вспоминать: их не видели с той минуты, как начался звездный дождь.
– Радуйся, все-таки твоя взяла, – неловко пошутила хозяйка.
Лаэртид покачал головой:
– Не нравится мне это.
– Ты же их на дух не переносил! Первого встречного вообще прикончил, забыл?
– Войниксы что-то замышляют, – помрачнел герой. – Чувствуют, близится их последний час…
– Как ты сказал?
– Забудь, Ада Ухр. – Он взял ее ладонь и нежно похлопал.
«Словно родной отец», – подумала девушка и неожиданно для себя разревелась, как девчонка. Все это время она вспоминала Хармана, свое смущение, злость – и вдруг… Перед лицом беды затея любовника уже не выглядела глупой или непристойной. Разве плохо, если ребенок будет знать?.. Ада горько плакала, крепко сжимая руку Одиссея.
– Смотрите! – воскликнула Пеаэн.
К Ардис-холлу приближался метеорит – не столь сияющий, как другие, но тоже с ярким хвостом, который скорее походил на настоящее пламя, а не на визжащую разогретую плазму. Процарапав на небе огненную дугу, он гулко упал, казалось, где-то за рядом деревьев над верхним лугом.
– Как близко! – вырвалось у девушки; сердце ее бешено забилось.
– Это был не метеор, – произнес Одиссей. – Стойте здесь. Я пройдусь и проверю.
– Я с тобой, – заявила Ада; Лаэртид открыл было рот, но она прервала его: – Это все же моя земля.
В сгущающихся сумерках, среди тревожных зарниц они побрели рука об руку вверх по склону.
Долго искать в потемках не пришлось. Ада заметила первой. Из леса появились две тощие бородатые фигуры. Один мужчина, совершенно обнаженный, нес на руках ребенка в ярко-синем костюме. Другой смахивал на ходячий скелет, а его грязная, порванная одежда – на некогда зеленую термокожу. Правая рука этого человека бессильно болталась окровавленной ладонью вперед. Мужчины с трудом держались на ногах.
Одиссей взялся за рукоять меча.
– Нет! – воскликнула спутница и остановила его руку. – Это Харман! И Даэман!
Она бросилась к друзьям, рассекая мягкие волны луга.
Девяностодевятилетний заметно покачнулся. Грек махом преодолел расстояние в двадцать шагов, чтобы вовремя подхватить ношу из его рук, когда Харман все же рухнул лицом в траву. Спустя мгновение ноги Даэмана тоже подкосились.
– Это Ханна, – сказал Одиссей, положил почти потерявшую сознание девушку на землю и пощупал пульс на шее.
– Ханна? – растерялась хозяйка особняка, глядя на лысую безбровую голову незнакомки.
Лишенные ресниц веки затрепетали, и вдруг из-под них блеснули глаза подруги.
– Привет, Ада, – прошептала та, что лежала на траве.
Кузина Даэмана опустилась на колено рядом с упавшим Харманом и помогла ему перевернуться на спину. Девяностодевятилетний попытался изобразить улыбку. Лицо любимого покрывали синяки и ссадины, на лбу и заострившихся скулах запеклась кровь, а кожа была слишком, неестественно бледна. Ввалившиеся глаза прожигали душу насквозь. Мужчину трясла жестокая лихорадка, зубы выстукивали дробь, и все-таки он проговорил:
– Я в порядке, милая. Боже, как я рад видеть тебя.
Даэман выглядел гораздо хуже. Ада никак не могла поверить: неужели эти же самые люди столь беззаботно и легко отправились в путешествие месяц назад? Собиратель бабочек зашатался, и кузине пришлось подхватить его под мышки, дабы тот не повалился ничком.
– А где Сейви? – спросил Одиссей.
Харман печально покачал головой. Он чересчур устал, чтобы заговорить снова.
– Калибан, – ответил за него молодой спутник, судя по голосу, постаревший за эти недели на двадцать лет.
Метеоритный дождь исподволь утихал. Грохот и вспышки уходили дальше на восток. Дюжины светящихся черточек еще прожигали небеса, но теперь это скорее напоминало нежный звездопад теплых августовских ночей.
– Давай-ка отведем их под крышу, – промолвил сын Лаэрта.
Он взял на руки Ханну и подставил плечо Даэману. Ада помогла Харману подняться на колени, потом встать на ноги, положила его правую руку себе на плечи и чуть ли не понесла несчастного на себе вниз по темнеющему лугу навстречу огням Ардис-холла, вокруг которого верные ученики успели зажечь множество свечей.
– Не нравится мне твоя рука, – сказал Одиссей обитателю Парижского Кратера, когда вся четверка спустилась с холма и последователи отнесли Ханну в дом. – Надо будет распороть термокожу и как следует осмотреть.
Хозяйка особняка осторожно коснулась его раны; молодой мужчина застонал и едва не лишился сознания. Лишь сильное плечо греческого героя да ладонь Ады, вовремя поддержавшая необычайно узкую талию, не позволили ему упасть. Даэман закатил глаза, однако взор его снова просветлел. Раненый слабо улыбнулся кузине и продолжал идти.
– Ребята, с вами что-то серьезное, – заметила хозяйка, чувствуя, как на глазах во второй раз за вечер закипают слезы. – Может, сразу факсуете в лазарет?
Она так и не взяла в толк, почему это оба мужчины рассмеялись – сперва неуверенно и сипло, будто бы сквозь кашель, затем все громче и, наконец, уже по-настоящему, от души, пока не сделались похожи на пьянчужек, упивающихся собственным, непостижимым для других весельем.
63
Олимп
Олимп, величайший вулкан Марса, вздымается более чем на семнадцать миль над окружающими равнинами и новым океаном у подножия. Основание горы вытянуто более чем на четыреста миль. Зеленый пик возносится на высоту восьмидесяти семи тысяч футов – это почти три земных Эвереста. Белоснежные, покрытые льдом склоны кажутся залитыми кровью в лучах заходящего солнца.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
