решили, раньше-то надо бы. Прежде я сколько раз тебя просила на аборт не ходить, обещала, что и со вторым помогу, а ты мне все: во второй раз с пеленками в жизни возиться не стану! Теперь мне уж за семьдесят, я вам не помощница.
Ирина с вызовом ответила:
— Так вы же, мама, съезжаться с нами не пожелали, куда в одну комнату второго ребенка? А потом, как мы квартиру получили, уже не получалось у нас, — она вдруг поникла и заговорила совсем другим тоном: — Не то я говорю, мама, не то! Не хотела я второго ребенка, это правда, и радовалась даже, что больше не беременею, и не приходится по больницам бегать, но теперь… Мы вам не рассказывали все подробно, чтобы не волновать — Щербинины в том автобусе рядом с нами сидели, когда авария случилась. Много народу погибло, почти все. Автобус в пропасть сползал, но один ученый из Ленинграда — его наружу выбросило — помог нам с Прокопом выбраться. Я сама не знаю, откуда у меня тогда силы взялись, как все успела — Васеньку между сиденьями отыскать, Прокопа наружу вытолкнуть и самой выпрыгнуть. Как только автобус упал в пропасть, парень тот — ученый — стал сознание терять, он был в голову ранен. А Прокоп… если б вы видели тогда его ноги! Кровь и мясо, ни одной целой косточки — все раздроблено, он без сознания, Сергей, тот ученый, без сознания, Васька плачет, а вокруг горы и ни единой души. Я кричала, звала на помощь, а сама думаю: все, конец, так и останемся здесь. Потом вдруг появились люди, отвезли нас в село — вокруг за сто километров ни одного врача. Я сидела рядом с Прокопом и думала, что наша жизнь кончена — если мой муж не умрет от заражения крови, то уже никогда не будет таким, как все. Мама, вы не видели, каким он был! После таких травм люди заканчивают жизнь в инвалидной коляске, а Прокоп… он через две недели начал ходить, кости срослись — без врачей и без гипса. Когда вернулись домой, еще хромал немного, но теперь еще и года не прошло, а уже и следа от его переломов не осталось. Доктора позже смотрели — не поверили! Прокоп, скажи, что я правду говорю, не выдумываю!
Тот кивнул.
— Да, мам, Ира не врет. Меня положили на какой-то мох, сверху прикрыли травой, и я думал, что умираю, тела своего даже не чувствовал. Еще, Ира забыла рассказать, с нами из автобуса один парнишка молоденький спасся, и у него позвоночник был сломан. Так он уже через неделю ходить начал.
— Врач уже точно уверен, что я беременна, — сказала Ирина, — и мне вдруг как-то сразу пришла мысль: это знамение. Всю жизнь я над верующими смеялась, и над вами тоже, мама, виновата. Только теперь мне думается: может, действительно, Бог есть и спас нас с Прокопом от смерти, чтобы мы еще одну жизнь в этот мир привели? Вы так не думаете, мама?
Феодосия Федоровна тяжело вздохнула, но обсуждать вопрос бытия Божия с невесткой не стала, а лишь суховато обронила:
— Что ж, все может быть.
— Я, мама, что думаю, — уже прежним своим тоном деловито проговорила Ирина, — я думаю, что надо нам о будущем жилье для Алеши позаботиться. Почему бы вам его к себе не прописать? Я, конечно, ничего не хочу сказать, и дай вам Бог долгих лет жизни, но ведь вы уже человек немолодой, и случись что — пропадет жилплощадь.
Свекровь недобро усмехнулась.
— Ты что ж, родного сына хочешь из своей квартиры к бабке в коммуналку выселить? Второго еще не родила, а уже старший тебе не нужен стал?
— Да что вы такое говорите! — всплеснула руками сноха. — Почему выселить? Если вы Алешу пропишете, то мы потом вашу комнату и ту, что на Коминтерна, обменяем на отдельную квартиру. С нами вы съезжаться не захотели, это ваша воля была, и я не имею права вас упрекать, но ведь Алеша — ваш любимый внук, разве вам не хотелось бы с ним рядом жизнь доживать?
Подумав немного, Феодосия Федоровна согласилась.
— Алешу я пропишу, но только он будет постоянно жить со мной, такое у меня условие, а то вы из мальчика бесплатную няньку себе сделаете. Насчет обмена не суетитесь, я о своем внуке и без вас позабочусь, кое-что за свою жизнь отложить успела. У нас на работе в кооператив люди записываются, мне тоже предлагают вступить.
— Что ж, раз вы так хотите, — Ирина пожала плечами, но привлеченная идеей кооператива решила не возражать. — Ладно, пусть живет с вами.
В шестьдесят шестом у Тихомировых родился второй сын Коля. Феодосия Федоровна так и не смогла заставить себя полюбить этого мальчика — потому, возможно, что подсознательно считала ребенка «узурпатором», похитившим у ее любимого Алеши родительскую любовь и нежность. Удивительно, но сам Алеша так не считал — мягкий и ласковый по натуре, он обожал младшего братишку и всем сердцем желал, чтобы семья жила в мире и согласии.
Три года спустя, когда строители сдали новый кооперативный дом на улице Нахимова, Феодосия Федоровна с внуком въехали в двухкомнатную квартиру. В тот год ей уже минуло семьдесят шесть, но она продолжала работать в парикмахерской — хотела обучить Алешу всем тайнам своего мастерства. Ему уже минуло восемнадцать, но в армию его не взяли по причине плоскостопия.
Клиенты вначале с опаской поглядывали на молоденького парикмахера и старались не садиться в его в кресло, но пришло время, и народ повалил к нему валом — и мужчины, и женщины. Алексей сам выбирал нужную модель стрижки, сам решал, следует ли делать «химию», уложить волосы на бигуди или вообще оставить прямыми. Если кто-то пытался возражать, разговор у юного мастера был краток, но решителен:
— Пересядьте, пожалуйста, в кресло к Надежде Викторовне (или, там, к Марье Ивановне), она сделает вам все, что вы захотите, — и, повернув голову к двери, он кричал: — Следующий!
К Алексею приезжали стричься известные артисты, и лица клиентов преследовали его даже по ночам, он просыпался, делал наброски, придумывал для них модели причесок. Однажды, наблюдая за тем, как работает внук, Феодосия Федоровна тихо проговорила:
— Ну, вот и все, что могла, то дала, а остальное тебе от Бога.
С неожиданной силой потянуло ее в церковь. Зашла она в маленький храм возле кладбища, вдохнула знакомый с детства особый запах плавящегося воска, но сама свечу поставить
