чистоты жизни, но и то, что к той же цели может послужить, идя из глубины прошлого, давая, таким образом, силу всему воспитывающему, укрепляющему и возвышающему дух, откуда бы оно ни шло. Такой орган, как бы самостоятельна ни была его деятельность и как бы на многое ни посягнул он в установившейся жизни, лишь бы в нем сохранилась чистота и бескорыстие стремлений, всегда будет опираться на тайное сочувствие лучших людей в стране и в народе, а озлобление массы на будет продолжительно, когда он сумеет быстро перевоспитать детей ее или по крайней мере сделать так, что, воспитываясь, они только по слухам будут знать о том, чего лишились отцы их.
4. Орган, воспитывающий умственные силы народа. Его задача распадается, по способам и путям выполнения, на несколько ветвей: на прямое воспитание в детском и юношеском возрасте, и на косвенное воспитание через общественные и политические учреждения в зрелом возрасте через науку – немногих избранных, через литературу как совокупность письменных произведений – всей массы народа и еще через многое другое, что было бы трудно здесь перечислить.
Воспитание в детском возрасте, особенно недостаточных классов, как нам думается, должно быть религиозным и практическим. Оно должно быть религиозным, потому что по воззрению простого народа религия должна быть поставлена в жизни человека во главе всего и потому что действительно религиозно настроенный воспитанием человек станет со временем и хорошим семьянином, и хорошим членом своей общины и как таковой не только не будет в тягость себе и другим, но еще и захочет и сможет помочь в нужде и ближнему. Соответственно детскому возрасту, когда слаба умственная деятельность и сильно воображение и чувство, это воспитание должно вестись путем участия в местном богослужении и чтения Библии, Евангелия и житий святых и в незначительной степени – путем объяснений. Его целью должно быть не религиозное знание, но религиозность как настроение, серьезное и живое. Практическая же сторона воспитания должна состоять в научении каждого воспитывающегося какому-нибудь ремеслу, способному прокормить человека, где бы он ни был и что бы с ним ни случилось, и тому занятию, к которому он должен перейти по выходе из школы, напр. в земледельческих местностях – огородничеству и земледелию.
Переходя к воспитанию высшему, мы ограничимся немногими замечаниями о том, чего недостает ему. Это прекрасная мысль – давать такое воспитание, которое, не подготовляя человека ни к чему частному, подготовляет его ко всему, что, сделавшись взрослым, свободно захотел бы избрать он. Как орудие – выбрать для этого предметы, наиболее дисциплинирующие ум, и преподавать их так, чтобы это дисциплинирующее влияние было наиболее сильно, – эти два основные принципа, легшие в основу нашей классической системы воспитания, справедливы и должны быть проведены еще более строго, нежели как это сделано в настоящее время. Но этому формальному воспитанию следует придать содержание, которого оно не имеет. Ум развитой есть сила, которая вообще является благом; однако он может явиться и злом.
Это удивительно, что воспитываемые в наших учебных заведениях не только не выносят из них тех умственных и нравственных склонностей, которые там желают внушить им, но, оставаясь в массе равнодушными к этим внушениям, иногда выносят отвращение ко всему, к чему их стремились привязать там, и фанатическую привязанность к тому, от чего их стремились оттолкнуть. Известно, что антирелигиозное движение в нашей литературе было создано главным образом людьми, вышедшими из духовных заведений, и что из оканчивающих курс в наших классических заведениях лишь ничтожная частица продолжает начатые занятия на историко-филологических факультетах. И далее, каждый из нас, обратившись к своим личным воспоминаниям, без сомнения найдет, какими из своих убеждений он обязан той или другой книге, тому или другому товарищу, – но что он не найдет ни одного убеждения, которым был бы обязан тому учебному заведению, в котором воспитывался, – это не подлежит сомнению. По крайней мере в течение своей жизни я никогда не встречал такого человека.
Причина этого скрывается в трех условиях: в недостаточности умственного и нравственного развития воспитывающих, вследствие чего, способные обучить, они неспособны повлиять; в отсутствии в них самих соответствующих убеждений, так что не в чем убеждать им, или если есть в чем, то это не то, в чем следовало бы убеждаться воспитывающимся; в формализме отношений между воспитывающими и воспитываемыми, в отсутствии близости, доверчивости и постоянного общения между ними, вследствие чего невозможно благотворное влияние первых и тогда, когда оно могло бы иметь место.
Второй недостаток состоит в следующем: воспитываемые в наших школах не только не имеют необходимых умственных и нравственных склонностей как направлений, как симпатий; они вообще умственно и нравственно не воспитаны, но только обучены и дисциплинированы. Это происходит от того, что в том материале, который служит орудием психического образования в наших школах, заключено в достаточной степени элементов, совершенствующих процесс мышления, делающих это мышление отчетливым и правильным; но очень мало того, что питало бы ум высокими мыслями и чистыми чувствами, что, совершенствуя, воспитывало бы душу. Чтение древних авторов – а они повсюду почти читаются еще дурно – и знакомство с очень немногими образцами своей художественной литературы – вот все, что дается в этом направлении. И это крайне недостаточно, если принять во внимание то великое зло, которое ему приходится уравновесить. Мы разумеем литературу учебников, на усвоении которых главным образом основывается наше образование. Каждый учебник, одинаково и дурной и хороший, именно как учебник, имеет в себе нечто обратное воспитывающему началу. Изложение сведений, сделанное всегда посредственным умом, никогда с глубоким и живыми интересом к излагаемому, торопливо и применяясь к внешним требованиям, – вот неизменные свойства всякого учебника, и не слишком ли ясно, что никогда из него не западет в душу воспитывающегося ни одной глубокой мысли и ни одного светлого и живого чувства. Сказать, что учебник написан прекрасным языком, что местами в нем встречаются замечательные мысли, что он проникнут сильным чувством, – не значит ли сказать что-то смешное, ни с чем не сообразное, – и в том, что это смешно, лежит объяснение так многого не смешного в современной жизни всех образованных народов. Достаточно подумать, что образованные классы всех народов долгие годы детства и юности проводят в постоянном обращении с этими маленькими книжками, переполняющими рынок, в которых смешно искать возвышающего и облагораживающего душу, что за редкими исключениями они никогда не имеют ни случая, ни необходимости войти в духовный мир тех великих умов, на которых воспитывалось человечество, – достаточно знать это одно, чтобы понять, почему в наш век, когда так много учатся, подрастающие поколения, обладая обширными
