На вершине мира. В кружащей голову близости от смерти.
От свободы.
Он стоял в своей обычной личине, личине человека, похожего на тех, которых изображал в скульптурах Пракситель. И одежда самая обычная: серый костюм-двойка, серый плащ почти до пят, серые же туфли. Одежда соответствует времени и моде современной Земли. Логан смотрел на мчащееся небо и не знал, как заставить себя прекратить думать о единении с ним.
Кто он? Зачем ему суждено было появиться в этой вселенной? Зачем ему тот разум и та душа, которые достались от усопшего в незапамятные времена человека? Нет, он не помнил себя живым, не помнил то время, когда был обычным смертным, ходил по простой земле и делал все то, что положено делать простому человеку. Он знал, что был мужчиной, возможно, богатым, обладающим властью, но этим ограничивались знания о жизни. Даже срок, когда он отошел в мир иной, был неизвестен.
Что же было потом? Потом было смятение. Смятение от непонятности происходящего, от ужаса утраты материального мира. Если бы вместе с телом погибла и душа, оставив лишь разум, Логан мог бы бесконечно созерцать динамичный мир людей и не думать ни о чем. Но разум отошел от тела вместе с душой, с той частичкой человека, которая способна чувствовать. Эмоциональная составляющая бесформенного призрака не давала покоя, заставляла метаться из стороны в сторону в бесполезных попытках вновь коснуться камня, травинки, услышать пение птицы, вдохнуть аромат цветка, ощутить дуновение ветра. Логан сходил с ума от утраты всего, что было для него жизнью. Он вновь хотел обладать телом, пусть телом ужа или лягушки, но лишь бы вернуться к жизни.
Ибо он не провалился в небытие, а завис между жизнью и смертью, оказался заточенным между небом и землей. В абсолютной тишине, лишенный свободы и покоя.
Материальная жизнь дает хотя бы иллюзию свободы. Там, где невозможно найти настоящее, вполне достаточно довольствоваться иллюзорным.
Наверное, от полного сумасшествия Логана отделяло не так уж и много времени, но что-то произошло. Что-то неописуемое на словах, но вполне понятное чувственно. Некий переход, стремительный полет в молочном океане сквозь невероятные пространства, сквозь звезды и галактики, сквозь непреодолимые доселе барьеры… В том полете Логан первый раз ощутил настоящую свободу. Он растворился в океане, потерял разум, перестал чувствовать и думать, ему больше не хотелось вновь вернуться к жизни, и он не гадал более о смерти. Он перестал существовать вообще, словно распался на кусочки, которые, в свою очередь, распались на более мелкие, и так далее — до бесконечности.
Тогда Логан познал истинную, абсолютную свободу.
Когда он вновь обнаружил себя мыслящим, пришло глубочайшее горе. Нет, кричала душа, не надо мне вновь жизни! Дайте то, что было! Дайте этот молочный океан, я жажду раствориться в нем вновь! Навсегда! Навечно!
Но океан исчез. Вокруг цвели луга, пели птицы и шелестела листва деревьев. Логан вновь получил физическое тело и почувствовал в себе невероятные способности. Он мог парить в небе подобно птице, мог гулять по морскому дну подобно крабу, мог понимать язык зверей и обходиться без пищи и воды. Поначалу это обрадовало, Логан возликовал, ведь посчитал, что обрел-таки свободу, пусть непохожую на молочный океан, но все же пьянящую, заставляющую все внутри беспрестанно дрожать от возбуждения и счастья.
Лишь потом он понял, что вместо свободы вновь получил заточение. И, вероятно, вечное…
Летать среди птиц и бродить по морскому дну быстро наскучило. Звери не могли стать хорошими собеседниками, они говорили лишь о своих заботах. Плоды диковинных деревьев, такие сладкие когда-то, казались теперь кислыми или вовсе пресными. Даже два огромных крыла на спине, которые поначалу нравились и забавляли Логана, осточертели до невозможного.
Логан впал в уныние и постоянно думал лишь о том океане, о том моменте, когда перестало существовать какое-либо упоминание о нем самом. "Смерти нет, — пришла скорбная мысль. — Смерть ведет лишь в это диковинное, но похожее на запертый сундук место". Даже сойти с ума в этом сундуке не получалось. Как не получалось убиться, камнем рухнув с головокружительной высоты, не получалось наполнить легкие водой или отравиться ядовитым плодом. И звери не желали нападать на Логана даже тогда, когда он принимался нещадно их истреблять.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Взаперти.
Вскоре он повстречал других. Скитальцев, усопших в другом мире и воскресших в этом. Они подружились и стали жить вместе. Община росла, наполнялась новыми людьми (или астерами, как все живущие в волшебном мире стали себя называть). Никто из астеров ничуть не сожалел об утрате момента, когда свобода становится доступной. Астеры искренне радовались новому миру, веселились и беззаботно пели дни и ночи, танцевали вокруг костров и вели дружбу со зверьем. Логана умиляла такая беззаботность и веселость новых товарищей, но он не считал их умными. Они были глупы после смерти, как наверняка были глупы до ее прихода. Они предпочитали отказываться от бесед о смерти и свободе, которые иногда заводил Логан. Они говорили, что смерть — пройденный этап, и что они наконец обрели ту свободу о которой всегда мечтали.
Но они были глупцами.
Логан с теми, кого считал равными себе, долго скитался по новому миру, удивляясь, что все чаще встречаются ему умершие и чудесным образом вновь ожившие люди. И вроде бы все текло хорошо, все радовались второй жизни, и никто не враждовал меж собой. И Логан не начинал стычек, хотя иногда ему очень хотелось врезать в какую-нибудь особо счастливую физиономию. Но Логан не был злым или раздражительным, просто он, познав свободу, не мог думать больше ни о чем другом. С каждым днем он все больше уставал скитаться, уставал мечтать и жалеть себя. Наконец, в чудной долине, меж двух широких теплых рек Логан решил обосноваться. Путешествия, в которых ты ни капли не устаешь и не подвергаешь свою жизнь ни малейшей опасности, радовали лишь вначале. Затем наскучили и они. Логан решил, что раз он не смог отыскать свободы в этом мире, он будет пытаться найти ее в мире фантазий, погрузившись в него хоть навечно, если то потребуется.
Но надолго уйти в себя, погрузиться в медитацию не получилось. Один из друзей, оставшихся жить вместе с Логаном, как-то на закате дня прибежал весь взволнованный и долго пытался объяснить, что его так взволновало. Когда, наконец, ему удалось высказаться, Логан вскочил на ноги. Крылья за его спиной будто по мановению волшебной палочки материализовались и раскрылись, понесли астера туда, где находился источник тревог друга. На далекой равнине, посреди цветущего луга лежало распростертое тело астера, изуродованное, изорванное в клочья. Вокруг тела разлилась большая лужа крови.
Логан тогда впервые испугался. Впервые после реинкарнации. Сколько лет уже прожил он, не старея, в новом мире, но ни разу не видел в нем трупов, свежих ли, гниющих ли. Даже те звери, которых он когда-то истреблял, чудесным образом воскресали и продолжали напрашиваться в друзья.
Но этот астер был мертв. И никаких сомнений.
Друг рассказал, что видел, как кошмарные существа, невиданные доселе ни в том мире, ни в этом, напали на астера и умертвили. Логан воспарил к самому небу, окинул взором долину, но не смог увидеть никаких кошмарных существ. Однако факт убийства заставил Логана и его друзей надолго задуматься о случившемся. Логан, наконец, отвлекся от мучительных раздумий и возглавил строительство первой в этом мире крепости, первого поселения, имя которому решено было дать Икстриллиум, что значило "Вечный оплот". Когда крепость была готова лишь наполовину, чудовища напали вновь…
Помнится, стояла теплая, как и всегда, ночь. Несметное количество звезд подмигивало с неба тем, кто решит посмотреть на них, ночные птицы нежно пели колыбельные в густых лесах, мирно дремали животные, растения, астеры. Но вот в круг света, отбрасываемый костром, вошли несколько существ, от вида которых хотелось дико кричать и сдирать кожу с лица. Существа принялись терзать спящих астеров, убивая одного за другим. Существа не хотели напиться крови или утолить голод мясом жертв, а именно убить.
