Станица Абинская была занята. Через реку переправлялись наши подразделения. С высокого правого берега пушки прямой наводкой били по уходившим в степь гитлеровцам.
Догорали подожженные снарядами дома. А в уцелевших хатах санбат уже размещал раненых.
Абинские партизаны вернулись в родную станицу. В боях за Абинку пропали без вести два абинских комсомольца, и теперь ребята искали пропавших среди раненых.
Хату за хатой обходили абинцы. В одном домике на окраине у двери их остановил часовой и решительно преградил дорогу:
— Нельзя.
Костя все же успел заглянуть внутрь хаты. Он увидел кровать и у кровати, на скамейке, знакомый, как ему показалось, пиджак.
Костя бросился к комиссару санбата.
— Товарищ комиссар, разрешите спросить: кто у вас под караулом?
— Пока еще мне это неизвестно. Санитары подобрали его километрах в двух ниже моста у берега в воде. Очевидно, он был сильно оглушен, контужен взрывом. К тому же у него рваная рана на ноге. Одет в гражданское платье. Никаких документов нет. Ну, мы до выяснения и держим его под караулом.
— Позвольте взглянуть на него, товарищ комиссар!
— Пойдем, может быть, ты и узнаешь его.
Костя с комиссаром вошли в комнату, и Костя увидел: на кровати лежал Вася Ломконос. Глаза его были закрыты, он был бледен как бумага.
— Вася!
Костя бросился к кровати, но комиссар резко удержал его за руку.
— Погоди, хлопец, погоди. Пока еще рано обниматься. Выйдем-ка на крыльцо.
Костя, волнуясь, рассказал комиссару обо всем: о задании командования, о штабеле кирпичей, о подводе с трупами и о взрыве моста.
Через четверть часа комиссар говорил командиру абинских партизан:
— Рад за вас, товарищи! Очень рад. Ваш герой пусть полежит у нас, он еще очень слаб. Но только уговоримся: два дня его нельзя тревожить. Советую поставить около него свой «караул», чтобы кто-нибудь из ваших же не обнял его слишком крепко.
Первым на карауле у Васиной постели встал Костя, считая это своим долгом.
* * *
Я приехал в Абинскую примерно на четвертый день после взятия ее нашими войсками и тотчас же навестил Васю. Он был еще очень плох, хотя непосредственная опасность для жизни миновала.
За ним ухаживал молодой врач. Он всего лишь несколько недель назад впервые прибыл на фронт, для него все было ново, он обо всем расспрашивал, хотел «осмыслить происходящее».
Ему рассказали о Васе Ломконосе, о том, как с тяжелой общей контузией и раной на ноге он проплыл около двух километров в холодной воде. И молодой врач вскипел:
— Вы говорите неправду! Этого не могло быть. Человек в таком положении не может проплыть и ста метров…
Начальником госпиталя был старый профессор-хирург. Звали его Иваном Павловичем. Он интересовался каждым из раненых, подолгу разговаривал с ними, расспрашивал и особенно хорошо умел слушать. Раненые горячо его любили. У кровати Васи Ломконоса старый врач просидел добрый час.
Помню, когда я во второй раз пришел проведать Васю, молодой врач подвел к нам Ивана Павловича.
— Объясните, профессор, — обратился к нему молодой врач, — как он мог проплыть два километра. Ни в одном учебнике ничего подобного не найдешь.
— В учебниках, голубчик, многого не найдешь, — спокойно ответил старый врач. — Уж хотя бы по одному тому, что все учебники, по которым мы с вами учились, написаны до войны. И теперь нам многое придется исправлять в них. Мы напишем, например, новую главу, которая год назад считалась бы мною самим, по меньшей мере, необоснованной, главу о том, как растет сопротивляемость человеческого организма, когда сердце переполнено ненавистью к врагу и уверенностью в победе. И кстати, коллега, перед вами лежит человек, который много месяцев воевал в тылу у врага. На его глазах горели станицы, плакали женщины, умирали товарищи. Он видел так много горя, что его не объять человеческим разумом. И он видел такие зверства врагов, от которых поистине волосы на голове поднимаются дыбом… А посмотрите на его глаза: сколько в них ясной юношеской чистоты.
Вот о чем следует подумать: почему и как человек через весь этот ужас сумел пронести незапятнанной молодую ясность своей души? Если угодно, я скажу вам почему. Юношей Вася жил в своей Абинке хорошо и радостно, и ему казалось, что иначе и быть не может. Будущее рисовалось таким же ярким и солнечным. И это тоже казалось ему естественным. И вдруг — война. Враг жег города, вырубал сады, топтал книги, уводил девушек в публичные дома, вешал на шеи матерям рабские бирки. Вот тогда-то он в полной мере оценил счастливую, мирную жизнь. Он пошел драться. И дрался. Да еще как! Даже в самые тяжелые минуты он твердо знал: мы победим. После победы жизнь снова будет такой же счастливой, какой была до войны. Нет — еще счастливей. Право на эту жизнь он завоюет своей кровью… Вот эта-то вера в светлое будущее и сохранила ясную чистоту его глаз и его сердца. Можно сжечь город, вырубить сад, вытоптать пшеницу, отравить в душегубках тысячи детей, но нашу молодость убить нельзя! Наша молодость бессмертна…
* * *
Следующий раз я увидел Васю уже осенью.
Поздним вечером я шел по улице Абинки. В станицу только что пригнали стадо, и во дворах слышались то ласковые, то укоряющие голоса казачек, доивших коров. Улица была пустынна. В воздухе стоял запах осенних цветов и спелых яблок.
На скамейке в одном из палисадников я увидел Васю. Рядом, тесно прижавшись к нему, сидела девушка. Это была Надя. Они о чем-то тихо говорили.
Я сделал вид, что не заметил их. И они меня не окликнули. Но я не в обиде на них: им так хорошо было вдвоем.
Глава III
Я хорошо помню, как приехали к нам на Планческую, в наш «минный вуз», партизаны из станицы Крымской.
С ними приехал начальник штаба крымчан художник Александр Ерофеевич Глуховцев. Выше среднего роста, широкий в плечах, с простым открытым лицом кубанского казака, пожалуй, чуть флегматичный в обыденной жизни, но решительный и до дерзости смелый в минуты смертельной опасности, Глуховцев был великолепным охотником и метким стрелком. Не думали мы с ним тогда, пожимая друг другу руки, что он через два года будет иллюстрировать мои «Записки партизана».
Глуховцев привез с собой товарищей по отряду — избача Володю и председателя колхоза Казуба.
Володя, темноволосый, невысокий, худенький, казался застенчивым и скромным школьником-подростком. Трудно было предположить, глядя на него, что он окончил десятилетку и, лишь случайно не попав в институт, работал избачом в своей станице. У него была невеста — крымчанка Катя, дочь Казуба. Они полюбили друг друга еще в школе, когда учились в одном классе, и вместе пошли в партизанский отряд.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
