седой, из сна вашего… Он не человек или не живой?
Тут-то у меня и потемнело в глазах – от избытка чувств.
Самое жуткое было в том, что Лайзо говорил абсолютно серьёзно, без тени иронии или неуверенности. Так, к примеру, джентльмены в курительном клубе обсуждают назначение нового министра, а дамы на званом ужине – новую шляпку герцогини Альбийской. Нечто достаточно необычное, чтоб выбиваться из рутины, но одновременно земное, близкое, понятное… без сомнений, существующее на самом деле.
– Не живой? – Онемевшие губы едва шевелились.
– Тут пока не посмотришь – не поймёшь, – ответил Лайзо обыденно. – Я б предположил, да вы опять злиться будете, Виржиния. Мол, глупости говорю, суевериями пробавляюсь, – улыбнулся он. А мне почему-то вспомнилось, что глаза у него ярко-зелёные, как дубовый лист на просвет, и таких я больше ни у кого никогда не видела. – Забудьте пока, что я вам наговорил. И правда, что ли, держитесь осторожнее, как маркиз велит. Как-никак, а он о вас заботится, хоть, вижу, вам и не всегда это по нраву.
– Вы защищаете дядю Рэйвена? – рассмеялась я от неожиданности. – Кажется, мир перевернулся.
– Покуда нет, – подмигнуло мне отражение Лайзо в стекле. – А там – кто знает, может, и перевернётся. Вы мне, леди, ту книжку с записями не покажете? Есть у меня одна мысль, да сперва взглянуть надо, проверить кой-чего.
– Записи в кабинете, – ответила я, не сразу поняв, что это прозвучало как приглашение.
Впрочем, почему бы и нет. Прислуга у меня не болтливая.
После ремонта лестницы в особняке стали молчаливыми. Теперь неурочный скрип не выдавал любителей поздних прогулок. Только старинные портреты Валтеров неодобрительно поглядывали со стен в галерее, пока мы шли к кабинету и открывали дверь. Записи леди Милдред хранились в большой шкатулке, в нижнем ящике стола. Книжка с пустыми страницами лежала поверх – её я просматривала последней.
Лайзо раскрыл записи сразу на середине, пролистнул несколько страниц, погладил корешок кончиками пальцев – и изрёк:
– Кажется мне, что нет здесь никаких чернил вовсе.
– Что вы имеете в виду? – спросила я, чувствуя себя простушкой, которую обхаживает на ярмарке хитрая гипси-гадалка. – Зачем тогда ставить даты, если не собираешься ничего записывать? А там везде даты проставлены, вверху страницы.
– А я и не говорил, что там не записано ничего, – ответил Лайзо, глядя на меня поверх книжки, и второй раз за вечер померещились мне зелёные отблески у него в глазах, хотя, конечно, разглядеть цвет в столь скудном освещении никто бы не смог. – Записано наверняка, да только не чернилами. Вы, леди, попробуйте как-нибудь перед сном раскрыть эту книжицу на какой-нибудь странице – и положить под подушку. Только день выбирайте такой, чтоб потом сразу отоспаться можно было. Вдруг что не так, – загадочно произнёс он.
Конечно, в ту ночь до экспериментов с записями так и не дошло. Я отнесла книжку в спальню, положила на полку… А потом и вовсе закрыла в ящике на ключ, от греха подальше. И не столько из-за того, что день завтра обещал быть напряженным и трудным, нет. Где-то глубоко внутри засел липкий, подленький страх, что Лайзо окажется прав. Ведь это бы означало, что у леди Милдред были такие секреты, принять которые я бы пока не отважилась.
А в довершение всех неприятностей в голове перед сном вертелись навязчиво давние слова Зельды:
«Младшенький-то мой с колдовством знается побольше меня…»
Сейчас я готова была поверить, что гадалка не шутила.
К счастью, повседневные заботы оставляли мало времени на досужие размышления.
Наплыв гостей в «Старом гнезде» чуть-чуть спал. После безумия последней недели даже такое небольшое облегчение подарило мне островок покоя – несколько шумных, но уютных вечеров. Тогда миссис Скаровски, встав на стул, громогласно зачитывала свои стихи; Луи ла Рон отпускал остроумные комментарии, вызывая наигранное негодование поэтессы; сын полковника Арча развлекал компанию, цитируя по памяти хроники битвы при Трюфо; жеманно улыбался, красуясь перед новой возлюбленной Эрвин Калле, на сей раз выкрасивший волосы в ярко-алый цвет (точнее, надевший алый парик, но посторонним знать об этом не следовало); снисходительно наблюдали за весельем благородные дамы, ровесницы леди Милдред и её старинные подруги; а Мэдди, улыбаясь, сновала по залу с подносами, но нет-нет, да и поглядывала на часы в ожидании визита детектива.
К ночи я буквально падала с ног от усталости, но душою отдыхала.
Между тем погода устала притворяться доброй и ласковой матерью – и обернулась вздорной, жестокой мачехой. Дохнула на Бромли холодом, исхлестала улицы и крыши дождями, вспучила спокойный Эйвон паводком, а затем, точно смягчившись, стала по утрам заботливо кутать низины густым серым туманом. В день, когда должны были прийти в кофейню мои подруги, и вовсе разразилась страшная гроза, с ветром, громом и молниями. Восемь из десяти попросивших о столике отказались от визита, и лишь самые стойкие поклонники кофе отважились прогуляться по городу.
Но когда какое-то там ненастье останавливало настоящих леди?
Эмбер прибыла за четверть часа до назначенного срока вместе с Глэдис – слегка бледная, вздрагивающая из-за зловещего грохотания в небесах, но очень решительная. Следом подъехала и Абигейл со служанкой, которую сперва хотела оставить в автомобиле – и оставила бы, но Мадлен заступилась за бедную девочку и отвела её в комнатку за кухней.
– Природа сошла с ума! Нет, совершенно точно, сошла с ума! – громко заявила Абигейл, едва переступив порог. Её летнее пальто было цвета пыльной розы, блузка – цвета рассветного неба, и лишь немного более тёмным оттенком радовали глаз юбки, сверху объемные, а книзу зауженные. Розовые перчатки, розовый веер, шляпка того же тона, что и пальто, украшенная гроздьями искусственной малины – герцогиня Дагвортская была верна себе и своим цветам. – Холодно, точно в преисподней! Мне срочно необходим ваш кофе, дорогая Виржиния – тот сладкий, с шапкой из сливок и шоколадом.
– Мадлен сейчас принесёт, – улыбнулась я невольно. – Ах, Абигейл, я так рада вас видеть!
Эмбер, всегда с небрежением относившаяся к этикету, обняла старую подругу, Глэдис ограничилась словесным приветствием, но видно было, что рада она не меньше. Когда восторги первой встречи после долгой разлуки улеглись, и перед каждым оказалась чашечка кофе – «для леди» у Абигейл, имбирно-медовый у Глэдис и лимонный с перцем у Эмбер – мы, наконец, окунулись в любимую женскую стихию.
В сплетни и слухи.
– А вы
