— Не хочу, — мрачно отозвался я. — Не хочу быть тренером. Разве после работы… Немножко.
— Нужно, Андрей, понимаешь? А. где Женя? В рейсе? — спросил отец о своем любимце.
— Сейчас придет, — отозвался Алеша. — Да вот и он.
Женя уже приветствовал всех. Умывшись и наскоро переодевшись, он присел к столу, заявив, что есть не хочет — пообедал, но чаю с горячей халой выпьет с удовольствием.
После чая мы все по приглашению Христины поднялись к ней наверх. У нее было уютно и как-то светлее. Комната уже приняла что-то от ее индивидуальности. Книги пока лежали на столе, на подоконниках и на полу. На стеллаже во всю стену, который ей смастерил Алеша (в армии в стройбате он научился плотничать), еще не просохла краска.
— Завтра покрою лаком, просохнет, и можешь раскладывать свои книги, — сказал Алеша.
— Спасибо тебе, Алеша! — поблагодарила Христина и взглянула на отца: — Андрей Николаевич, почитайте стихи. Помните, как вы читали нам у костра в экспедиции?
Отец не ломался.
— Что же прочесть?
— Что вам самому хочется. Из ваших любимых поэтов.
Мы уселись поудобнее. Я возле Христины, на ее тахте, ребята на стульях у стола, отец в единственное кресло. Он читал для всех, но смотрел на Христину. Читал он стихи хорошо, как читают сами поэты. И был очень красив и молод. Никогда не дашь ему сорока лет. Он читал Вознесенского.
Мир — не хлам для аукциона.Я — Андрей, а не имярек.Все прогрессыреакционны,Если рушится человек.Не купить нас холодной игрушкой,Механическим соловейчиком!В жизни главное человечность— Хорошо ль вам?Красиво ль? Грустно?Край мой, родина красоты,Край Рублева,Блока,Ленина,Где снега до ошеломленияЗавораживающе чисты…
Когда он дошел до этих слов, у меня мурашки побежали по спине — так выразителен и звучен был его голос.
Выше нет предопределения— Мирк спасениюпривести!
Отец еще долго читал стихи Блока, Цветаевой, Тарковского, Ахмадулиной. А я смотрел на него и думал о том, как я люблю своего отца! Видно, каждому мальчишке, каждому парню необходим отец… быть может, больше, чем мать. Хотел бы я стать таким, как он: добрым, умным, терпеливым и мужественным. У него не было ноги, но разве вызывал он жалость? И в голову бы не пришло никому жалеть его. Он был сильным человеком, мой отец, и я гордился им.
Внезапно он бросил читать стихи и попросил Женю спеть что-нибудь свое.
— Мое? После… Блока и Вознесенского?
— Каждая собака лает своим голосом, — напомнил отец слова Чехова.
— Я принесу гитару, — вызвался Виталий.
Женя охотно спел новую свою песню, сочиненную им за последний рейс.
Песенка нам всем понравилась. Вот она, переписанная целиком:
ИДУЩИЕ НА ОКЕАН
Мы, первопроходцы века,Упрямо идем на восток,Сквозь горы, тучи и реки…За нами — рельсы и ток.
Мы видели странные, розовыеЦветы на искристом снегу.В мае дремали морозы,А мы врубались в тайгу.
Мы пели веселые песни,Когда бесновался буран.И мир нам казался тесен,И рядом совсем океан.
Нам скучно в обжитой столице,Мы будем Сибирь обживать…Друзей загорелые лицаНа старости лет вспоминать.
И мотив нам понравился, лирический и с грустинкой.
Чудесная мелодия!.. Особенно понравилась песня отцу.
— Надо спеть ее нашим работягам, — сказал он. — А зимой пошлем тебя на фестиваль самодеятельной песни. Подготовь еще несколько своих песен.
— А где будет фестиваль? — спросил польщенный Женя.
— В Тынде. Продлится три дня. Будут делегации Москвы, Ленинграда, Куйбышева и других городов, но с такими гитаристами и песенниками, как ты, и мы не ударим в грязь лицом.
— А ведь Виталий тоже поет, — вдруг сказал Алеша. — Спой, — попросил он.
Виталий сначала отказался наотрез, пришлось его довольно долго уговаривать. Затем он заявил, что аккомпанирует он себе сам, но лишь на рояле.
Рояля в пекарне не было, но мы так разохотились, что решили немедля отыскать рояль. Отец позвонил в Дом культуры, но там сегодня была лекция о международном положении, и все давно разошлись — долгие гудки свидетельствовали, что ни одного человека в Доме культуры не осталось. Тогда папа стал названивать поочередно — в театр, в НИИ, всем знакомым и, наконец, какому-то Кириллу Дроздову, который оказался дома.
Узнав, в чем дело, Дроздов пригласил нас всех к себе домой завтра вечером, предупредив только, что у него не рояль, а пианино.
— Пианино устраивает? — спросил отец у Виталия. Тот кивнул головой: «Вполне».
Вскоре отец собрался уходить и пригласил нас утром — или днем, когда сможем, — к нему в НИИ, который ему очень хотелось нам показать.
Он терпеливо ждал, пока мы договорились (дело было в Жене и Алеше, Христина ведь работала в этом институте), и, попрощавшись, ушел.
Институт произвел на меня (на ребят тоже) огромное впечатление, хотя мама вдосталь потаскала меня по всяким НИИ. (Уверен, что в душе ей страстно хотелось, чтоб я стал научным работником.)
Бросалось в глаза, что этот научный институт далекого городка Восточной Сибири был оснащен новейшей техникой. Лаборатории просто ослепляли сложнейшей аппаратурой, приборами. Я сказал об этом.
— Филиал Сибирского отделения Академии наук1 — усмехнулся отец. — А теперь, ребята, я познакомлю вас с весьма интересным человеком. Математический гений. Ему еще и тридцати не исполнилось, а уже доктор наук. Автор потрясающих открытий. Вот так-то, ребята!..
Он постучал в дверь, и мы вошли, немножко стесняясь.
Из-за письменного стола, заваленного бумагами и рукописями, поднялся навстречу нам высокий сутуловатый молодой человек. Прямые белокурые волосы, зачесанные со лба назад, падали до плеч. Темные, почти черные глаза на бледном лице смотрели иронично и дерзко.
— Садитесь, товарищи, Андрей Николаевич, садитесь… — Кирилл пододвинул кресло отцу, мы присели на стулья. Стало очень тихо. Кирилл молча смотрел на нас.
— Может, расскажете ребятам о своей работе… — нерешительно попросил отец.
Кирилл пожал плечами.
— Не обижайтесь, но… ведь никто из вас ничего не поймет? Вы мне представьте их, Андрей Николаевич. Кто из них ваш сын?
— Пожалуй, не поймем. Мне в Новосибирском академгородке рассказывали, что, когда Кирилл Дроздов защищал кандидатскую, один академик сказал, что в этом переполненном учеными конференц-зале, кроме самого Кирилла и этого академика, может, только трое-четверо ион я л и, о чем говорил Кирилл. Что-то совсем новое, непохожее — в алгебре. Бо-ольшой шаг вперед в науке. А когда его диссертация космонавтике послужила, получил и Ленинскую премию.
— Да что говорить, характер у него…
— Ложь насчет характера, — серьезно опроверг Кирилл, — был на зимовках — не конфликтовал. А здесь? Со всеми отличные отношения. Так кто из троих ваш сын?
— Угадайте.
— Этот?
Кирилл, к моему великому возмущению, указал на Женю. Все рассмеялись. Отец представил нас, подчеркнув, что Женя — выдающийся автомобилист-гонщик, а я мастер фигурного катания.
Об Алеше добродушно сообщил, что он хороший пекарь. Виталий был дома — готовил опару. И хорошо, что его не было: как его представлять? Не подонок же? Бывший студент? Уголовник?
— То-то мне знакомо твое лицо, — сказал Кирилл, — я видел тебя по телевидению. Конечно же, Андрей Болдырев… В паре с девочкой. Марина…
— Марина Шалая.
— Да. Помню. Чудесная девчушка. И как это ты смог бросить спорт после такого-то успеха? Ну, а математикой никогда не увлекался?
— Н-нет, учился по математике на одни четверки. Вот кто у нас математикой увлекается — Алеша.
— Да, это у Алеши хобби! — подтвердил Женя.
— Да бросьте, ребята! — смутился Алеша.
— Помолчи, все равно скажу. — Он — прирожденный математик, может, гений, которому не дали проявиться. Вам дали, а ему не дали, понимаете?
— Нет.
— Андрюша!
— Алеша, помолчи! Он занимается математикой наедине, как пишут стихи. Ведь я просто преклоняюсь перед ним. Прежде всего за то, что он — личность. Он же умеет противостоять любому плохому влиянию. Когда он был маленький и жил с родителями, окружение могло влиять только плохо… Нелегко учиться, когда у тебя болит голова от побоев, когда ты голоден, когда не хватает просто ласки, душевного тепла. Каждый вечер пьянка, брань, побои… И в таких условиях сохранить душу. Алеша привык стесняться людей, которые его всегда недооценивали, вот он и молчит при них. Но при мне он не молчит. И сколько же глубоких мыслей я от него слышал. Вот он сидит с нами, стесняясь: «всего лишь пекарь»! Всего лишь, хотя без хлеба никто из нас жить не сможет. Не знаю, в чем проявится талант Алеши — в математике или в чем другом, может, и в хлебопечении или доброте, но Алексей найдет себя. Вот так-то!
