– Ах, сударыня, – воскликнул Ренэ, – куда же Господу Богу девать всех грешников, ежели это называется грехом!
Бланш расхохоталась и, поцеловав его в лоб, промолвила:
– Молчи, гадкий мальчишка, дело идёт о рае, а надобно нам туда попасть обоим, если хочешь вечно быть со мной!
– О, рай мой здесь!
– Перестаньте же, богохульник, вы забыли, что я люблю вас более всего на свете! Разве ты не знаешь, что я ношу ребёнка, которого скоро так же трудно будет скрыть, как нос на лице. А что скажет аббат, что скажет мой супруг! Он может казнить тебя, если прогневается. Мой совет таков, мой милый: ступай к мармустьерскому аббату, покайся в своих грехах и предоставь ему решать, как следует тебе поступить при встрече с моим сенешалом.
– Увы, если я выдам ему тайну нашего счастья, то он наложит запрет на нашу любовь, – сказал хитрый паж.
– Пусть так. Твоё вечное блаженство мне слишком дорого.
– Итак, вы сами этого хотите, моя милая!
– Да, – ответила она не очень твёрдым голосом.
– Ну что ж, я пойду, но прошу вас, усните ещё раз на прощание.
И юная чета принялась усердно творить прощальное славословие, как бы предвидя, и тот и другая, что любви их суждено кончиться в расцвете своей весны. На следующее утро, более для того, чтоб спасти свою бесценную госпожу, чем для собственного спасения, а также дабы доказать ей делом своё послушание, отправился Ренэ де Жаланж в Мармустьерский монастырь.
Глава пятая. Как за грех любви наложено было строгое покаяние и наступила засим великая печаль
– Боже праведный! – воскликнул аббат, выслушав из уст пажа пространную хвалу сладостным его прегрешениям. – Ты повинен в страшном обмане, ты предал господина своего! Знаешь ли ты, злосчастный, что за прегрешения сии будешь ты гореть на том свете вечно и во веки веков? И ведомо ли тебе, что лишаешься ты навсегда блаженства небесного за единый преходящий миг земной услады? Несчастный, я уже зрю, как ввергают тебя в преисподнюю, если не искупишь ты ещё на сём свете грехи твои перед Господом!
Сказав это, добрый старик-аббат, который был из того теста, из коего пекутся святые, и пользовался большим почётом по всей Турени, стал стращать юношу, описывая всевозможные бедствия, христианнейше его увещевал, приводил церковные наставления, говорил горячо и многословно, не уступая в том самому дьяволу, который, задумав за шесть недель соблазнить девственницу, не мог бы превзойти его в красноречии, так что Ренэ предался в руки аббата, надеясь заслужить отпущение грехов. Названный аббат, желая наставить на путь святой добродетели юного грешника, повелел ему, не раздумывая, пасть в ноги своему господину и во всём ему повиниться. Засим, если его минует расправа, незамедлительно вступить в ряды крестоносцев, отправиться в Святую землю и не менее пятнадцати лет подряд сражаться против неверных.
– Увы, святой отец, – воскликнул паж, потрясённый его проповедью, – а хватит ли пятнадцати лет, дабы заслужить прощение за столько изведанных утех! Ах, если мерить сладостью, от них вкушённой, потребовалось бы добрых тысячу лет.
– Бог милосерд, иди, – ответствовал аббат, – и впредь не греши. Сего ради ego te absolvo…[4]
Бедный юноша вернулся в замок в великом унынии духа и первым увидел во дворе самого сенешала, который присматривал, как начищают его вооружение: шлем, налокотники и остальные доспехи. Восседая на мраморной скамье под открытым небом, Брюин любовался блеском своих щитов и нагрудников, кои сверкали в лучах солнца, приводя ему на память весёлые походы в Святую землю, удалые дела, любовные забавы и прочее. Когда Ренэ подошёл к нему и преклонил колени, старик весьма удивился.
– Что это значит? – спросил он.
– Монсеньор, прикажите слугам удалиться, – ответил Ренэ.
И когда монсеньор отпустил людей, Ренэ признался ему в своей вине, поведал, как овладел преступно графиней во время её сна и она зачала от него по примеру той святой, с коей так же поступил некий злодей; и пришёл он, Ренэ, к господину своему по повелению духовника, дабы отдать себя в руки оскорблённого мужа. Сказав это, Ренэ замолк и потупил прекрасные свои глаза, от коих и пошли все беды, склонился до земли без страха, опустив руки, обнажив голову, покорный воле Божьей, ожидая своего часа. Сенешал хоть и был бледен, да не настолько, чтоб пуще не побледнеть, посему он и побледнел как полотно и слова не мог произнести от ярости; а затем старик, в жилах коего не хватило жизненных соков, чтоб дать отпрыск роду своему, ощутил в себе в тот страшный миг больше сил, чем нужно, чтобы убить человека. Он схватил волосатой своей дланью тяжёлую палицу, поднял её, размахнулся, поиграл ею, будто легковесным кегельным шаром, и уже приготовился опустить её на голову Ренэ, который, признавая свой грех перед господином, спокойно подставил шею, надеясь искупить и в сём мире и в будущем вину своей милой.
Но цветущая его юность и обаяние столь естественного, нежного злодейства тронули суровое старческое сердце; Брюин отвёл руку и, швырнув палицу в собаку, уложил её на месте.
– Пусть тысячи миллионов когтей терзают во веки веков останки той, что породила того, кто посадил дуб, из коего сколотили моё кресло, на котором ты наставил мне рога. Разрази Господь тех, кто породил тебя, злополучный паж. Ступай к чёрту, откуда ты и пришёл. Убирайся с глаз моих, прочь из замка, прочь из нашего края и не задерживайся здесь дольше, чем нужно, а не то я сумею
