Читаем без скачивания Полная иллюминация - Джонатан Фоер

Есть кое-что, о чем я не упомянул ранее и о чем сейчас подходящий случай упомянуть. (Пожалуйста, Джонатан, я умоляю тебя не экспонировать это ни одной душе. Не знаю, почему я пишу здесь об этом.) Однажды ночью я возвратился домой из знаменитого ночного клуба и пожелал лицезреть телевизор. Я удивился, услышав, что телевизор уже включен, потому что было запоздночь. Я помыслил, что это был Дедушка. Как я уже проиллюминировал ранее, он очень часто приходил в наш дом, когда не мог отойти на покой. Это было до того, как он пришел насовсем. Случалось то, что он приступал к отходу на покой, лицезрея телевизор, но потом, через несколько часов, поднимался и возвращался к себе домой. Если я сам не мог отойти на покой и, не могя отойти на покой, слышал Дедушку лицезреющим телевизор, я не знал на другой день, был ли он в доме накануне ночи. Возможно, он был там каждую ночь. Поскольку я этого не знал, я думал о нем как о призраке.

Я никогда не приветствовал Дедушку во время лицезрения телевизора, потому что не хотел к нему вмешиваться. Поэтому в ту ночь я шел медленно и без звуков. Я был уже на четвертой ступеньке, когда услышал что-то странное. Это был не совсем плач. Это был полуплач. Я с медленностью погрузился на четыре ступеньки вниз. Я прошел на цыпочках через кухню и стал обозревать из-за угла промежду кухней и телевизионной. Первым я освидетельствовал телевизор. Он экспонировал футбольный матч. (Я не помню, кто состязался, но уверен, что наши выигрывали.) Я освидетельствовал руку на стуле, в котором Дедушка любит лицезреть телевизор. Но это была не Дедушкина рука. Я попытался увидеть больше и чуть не перевернулся. Я знаю, что мне следовало распознать звук, который был полуплачем. Это был Игорек. (До чего же я тупой дурак.)

Это сделало меня страдающим человеком. И я вам скажу, почему. Я знал, почему он полуплакал. Знал очень хорошо и хотел подойти к нему и сказать, что я тоже, случалось, полуплакал, совсем как он, и что сколько бы ему ни казалось, что он никогда не вырастет, чтобы, подобно мне, быть человеком высшей пробы, с избытком подружек и стольких многих знаменитых мест для посещения, — он вырастет. Он будет в точности, как я. И посмотри на меня, Игорек, синяки проходят, и ненависть проходит, и уверенность, что ты получаешь в жизни только то, что заслуживаешь, тоже.

Но я не мог сообщить ему ни одной из этих вещей. Я сел насестом на полу кухни, всего в нескольких метрах расстояния от него, и приступил к смеху. Я не знаю, почему я смеялся, но я не мог остановиться. Я нажал рукой на рот, чтобы не фабриковать шума. Мой смех становился больше и больше, пока у меня не скрутило живот. Я предпринял попытку встать, чтобы пойти к себе в комнату, но побоялся, что мне будет слишком тяжело удержать под контролем смех. Я оставался там много-много минут. Мой брат упорствовал в полуплаче, отчего мой молчаливый смех все усиливался. Теперь я в состоянии понять, что точно такой же смех произошел со мной в ресторане Луцка, смех, в котором был тот же мрак, что в смехе Дедушки и смехе героя. (Прошу о снисходительности за это написание. Возможно, я удалю его до того, как отпочтую тебе эту часть. Прости.) Что же до Сэмми Дэвис Наимладшей, то она свою часть картошки так и не съела.

Мы с героем столько много говорили за ужином, в основном об Америке. «Сообщи мне о вещах, которые есть у вас в Америке», — сказал я. «О чем ты хочешь узнать?» — «Мой друг Грегори информирует меня, что в Америке много хороших школ для бухгалтерии. Это правда?» — «Наверное. Я точно не знаю. Могу узнать для тебя, когда вернусь». — «Спасибо», — сказал я, потому что теперь у меня в Америке был контакт и мне не грозило одиночество, а затем: «Что ты хочешь производить?» — «Что я хочу производить?» — «Да. Кем ты станешь?» — «Не знаю». — «Еще как знаешь». — «Всем понемногу». — «Что значит всем понемногу?» — «Я еще не решил». — «Отец информирует меня, что ты пишешь книгу об этой поездке». — «Я люблю писать». Я звезданул его в спину. «Ты писатель!» — «Шшшшш». — «Но ведь это хорошая карьера, да?» — «Что?» — «Написание. Очень благородная». — «Благородная? Я не знаю». — «Какие-нибудь из твоих книг опубликовали?» — «Нет, но я еще очень молод». — «Какие-нибудь из твоих рассказов опубликовали?» — «Нет. Ну, есть один или два». — «Как ты их обозвал?» — «Проехали». — «Это первосортный заголовок». — «Нет. Это я тебе говорю — проехали». — «Мне бы очень хотелось прочесть твои рассказы». — «Вряд ли они тебе понравятся». — «Почему ты это говоришь?» — «Они даже мне не нравятся». — «А-а». — «Это школярские вещи». — «Что значит школярские вещи?» — «Это ненастоящие рассказы. Я еще только учился писать». — «Но однажды ты научишься, как писать». — «Надо надеяться». — «Это как стать бухгалтером». — «Возможно». — «Почему ты хочешь писать?» — «Я не знаю. Раньше я думал, что это то, ради чего я родился. Нет, так я, конечно, никогда не думал. Это просто расхожее выражение». — «Нет, не выражение. Я вправду чувствую, что рожден, чтобы быть бухгалтером». — «Тебе везет». — «Возможно, ты рожден, чтобы писать?» — «Не знаю. Может быть. У нас так не принято говорить. Дешевка». — «Так говорить принято и не дешевка». — «Очень трудно себя выразить». — «Я это понимаю». — «Я хочу себя выразить». — «То же верно и обо мне». — «Я ищу свой голос». — «Он у тебя во рту». — «Я хочу делать что-то, чего не придется стыдиться». — «Что-то, чем ты бы гордился, да?» — «Необязательно. Я только не хочу, чтобы было стыдно». — «Есть много русских писателей высшей пробы, да?» — «О, да, конечно. Полно». — «Толстой, да? Он написал Войну, и еще он написал Мир — книги высшей пробы, и еще он получил Нобелевскую премию Мира за писательство, если я не так ошибаюсь». — «Толстой. Белый. Тургенев». — «Вопрос». — «Да?» — «Ты пишешь, потому что у тебя есть что сказать?» — «Нет». — «И если мне будет позволено коснуться другой темы: сколько валюты получает бухгалтер в Америке?» — «Точно не знаю. Но полагаю, что много, если он или она хороши в своем деле». — «Она!» — «Или он». — «Есть ли в Америке бухгалтеры негры?» — «Есть бухгалтеры афроамериканцы. Лучше не надо употреблять этого слова, Алекс». — «А гомосексуальные бухгалтеры?» — «Гомосексуальное есть все. Есть даже гомосексуальные мусорщики». — «Сколько валюты получает гомосексуальный бухгалтер негр?» — «Тебе не следует употреблять это слово». — «Какое слово?» — «После слова бухгалтер». — «Что?» — «Слово на «н». Дело не в слове, а в…» — «Негр?» — «Шшшш». — «Я торчу от негров». — «Тебе, правда, не стоит так говорить». — «Но я от них торчу до предела. Они люди высшего сорта». — «Все дело в слове. У него отрицательная окраска». — «У негра?» — «Пожалуйста». — «Что отрицательного в окраске негра?» — «Шшшш». — «Сколько стоит чашка кофе в Америке?» — «О, по-разному. Может стоить доллар». — «Один доллар! Это же задаром! В Украине чашка кофе стоит пять долларов!» — «Но я еще не упомянул о капучинах. Они могут стоить и пять, и шесть долларов». — «Капучино, — сказал я, повышая руки над головой, — нету на него максимума». — «Есть ли в Украине латте?» — «Что такое латте?» — «О, в Америке на него сейчас самая мода. Серьезно, его можно купить повсюду». — «Есть ли в Америке мокко?» — «Конечно, но его пьют одни дети. Мокко не так моден в Америке». — «Да, здесь почти то же самое. Еще у нас есть мокачино». — «Да, конечно. В Америке они тоже есть. Эти могут стоить и семь долларов». — «Пользуются ли эти вещи большой любовью?» — «Мокачино?» — «Да». — «Я думаю, они для людей, которые хотят пить напиток с кофе, но также любят горячий шоколад». — «Я это понимаю. Как насчет девочек в Америке?» — «Как насчет девочек?» — «Они очень неформальны со своими передками, да?» — «Так многие думают, но никому из тех, кого я знаю, такие не попадались». — «Ты очень часто предаешься плотским утехам?» — «А ты?» — «Это я у тебя осведомился. Часто?» — «А ты?» — «Я осведомился первее. Часто?» — «Вообще-то нет». — «Что ты имеешь под вообще-то нет?» — «Я не монах, но и не Джон Холмс[4]». — «Я знаю об этом Джоне Холмсе». Я развел руки по сторонам. «С пенисом высшей пробы». — «Он самый», — сказал он и засмеялся. Я его развеселил своей шутихой. «В Украине такой пенис имеет каждый». Он опять засмеялся. «Даже женщины?» — спросил он. «Это твоя шутиха?» — спросил я. «Да», — сказал он. Тогда я засмеялся. «У тебя когда-нибудь была девушка?» — спросил я героя. «А у тебя?» — «Это я у тебя осведомляюсь». — «Вроде как была», — сказал он. «Что ты знаменуешь своим вроде как?» — «Ничего формального. Не то, чтобы прямо девушка-девушка. Я встречался с одной или двумя. Не хочу обязательств». — «Мои дела в таком же состоянии, — сказал я. — Я тоже не хочу обязательств. Не хочу быть прикованным наручниками только к одной». — «Точно, — сказал он. — В смысле, я с девочками развлекался». — «Конечно». — «Минетики». — «Да, конечно». — «Но когда у тебя девушка, ну, ты знаешь». — «Я очень хорошо знаю».