(Продолжение следует)
Из дневника Наско-Почемучки
…Я не могу сказать Василу, чтоб он прочёл книги о Митьке Палаузове, об Иванке Пашкуловой, о партизанах из Ястребино. Эти книги ещё не написаны. И герои эти ещё живы и дышат с Васко одним воздухом.
Я встретил Васко возле школы, мы пошли рядом по улице.
Пересекли площадь.
Слева к стене прилепился каменный колодец с воротом. Женщина с трудом поворачивала ручку, ворот скрипел протяжно и наматывал железную цепь с привязанной к ней тяжёлой бадьёй. Справа расположился трактир «Единая Болгария». За стойкой с довольной усмешкой стоял хозяин. На его верхней губе чернели гитлеровские усики.
Сын трактирщика, повязав белый передник поверх военной формы, ловко лавировал между столиков и разносил налитые до краёв кружки с пивом. Одобрительно покрикивали подгулявшие немецкие солдаты, чьи мотоциклы поблёскивали на дворе, приваленные к забору. В глубине площади на старом выщербленном стуле сидел белобородый старик. Он вертел ручку хриплой шарманки и приглашал редких прохожих узнать свою судьбу. Листочки, на которых была написана «судьба», доставал клювом облинявший, тощий попугай. У шарманщика на лацкане желтела шестигранная звезда. Новый фашистский закон требовал от евреев, чтобы они только так выходили на улицу, помеченные, клеймённые. И на их домах появились надписи: «Здесь живут евреи», и изображалась такая же шестигранная звезда. Этот старик и ещё несколько еврейских семей были высланы сюда из Софии. Мы с Василом сели на скамейку перед их домом. Васил поделился со мной своей мечтой — поехать в Софию. Сегодня он уже опустил в глиняный кувшинчик первые накопленные стотинки.
— Когда наберу побольше денег, поеду в Софию, пойду в самый красивый зал и послушаю концерт, — сказал он мне. — Только кто знает, когда я их наберу. Может, года за два, а?
Он откинулся к спинке скамейки. — Наско, пожалуйста, расскажи ещё раз одну из твоих сказок. Расскажи о пионерском лагере, о твоём брате с улицы Георгия Димитрова или о Москве.
Его слова «расскажи мне сказку» прозвучали как «обмани меня ещё раз». Или это мне только показалось?
— А я подарю вам с Иввиком четырёхлистник. Нашёл сегодня утром на лугу. Четырёхлистник клевера приносит счастье.
И он протянул мне росточек с четырьмя лепестками.
Рассказывает Иввик. Второй разговор с Иваном
Вдруг я подумал о Милчо Технике. Он там, у себя, наверное, продолжает считать до миллиарда, чтобы выиграть спор. Захотелось мне потрепать его по вихрастой голове и сказать:
«Дурачок ты, дурачок, не понял разве, я тебя просто поймал на удочку. Если будешь считать день и ночь, даже есть перестанешь, тебе понадобится тридцать два года, чтобы досчитать до миллиарда».
Из дневника Наско-Почемучки.
Солнце вошло в зенит. Деревья не отбрасывали тени. Мы с Иваном и с Наско лежали на лужайке.
Иван что-то насвистывал. Вдруг он спросил:
— А знаете, какая из сельских работ самая тяжёлая?
— Какая? — навострил уши Наско.
— Косьба.
— Почему косьба?
— Да потому, что, когда косишь, ни свистеть, ни петь не выходит.
Иван вытянулся на спине, замолчал, закрыл глаза. Наско сидел рядом с ним, погружённый в свои мысли, грустный, держал на коленях раскрытый дневник.
И я лёг на спину, но глаза не закрывал, глядел в небо.
По небу бежали два облачка, спешили куда-то. У меня даже глаза заломило глядеть на них. Я зажмурился и стал напевать. Я пою только тогда, когда уверен, что меня никто не слушает. Иван задремал, а Наско был погружён в свой дневник.
Я открыл глаза. Уже три облачка проплывали над горой и собирались скрыться за вершинами.
Я наблюдал их беззаботный полёт, и вдруг от этого мне стало страшно.
«Куда ты попал, Ванка?» — спросил я самого себя. Действительно, где я? Здесь, в этом мире, мы с Наско одни. Нет дороги, по которой я мог бы прийти к Латинке, чтобы поглядеть на её новые рисунки. Сюда не прилетит бумажный голубь Милчо Техники. Моё родное село и мой пионерский лагерь хоть и отделён от меня всего пятьюстами километрами, — отгорожен от меня целым тридцатилетием. Больше тридцати лет отделяют меня от школы, от мамы! Они так далеки от меня, точно живут на другой планете. Школа моя ещё не построена, и песенка, которую я напеваю, ещё не родилась. Там, в пионерском лагере, остались мои друзья и книги, которые я ещё не успел прочесть. Товарищ Асенов расставил фигуры на шахматной доске, ждёт в своей палатке. Там, наверно, уже шумит костёр, разожжённый другом Данчо, который никак не верит, что Земля круглая. Там сейчас готовятся к экскурсии в Димитровград, о которой мы объявили в стенгазете. Не взберёшься на эти легкомысленные облачка, чтобы они отнесли меня домой, в пионерский лагерь в Осоговских горах. Не могут они перенести меня на тридцать лет вперёд. Мои школьные друзья ещё не родились. Книги, которые я знаю и люблю, ещё не написаны. Димитровград ещё не построен — на его месте пока что одни болота, огороды да бедные деревеньки. Никогда, никогда не увижу я моих друзей — они родятся ещё только через двадцать лет. Нельзя послать им весточку. И через самый сильный бинокль их отсюда не увидишь. И даже через нашу походную радиостанцию не могут они позвать меня. Ни по мхам, ни по кронам деревьев не найти нам с Наско дороги туда. И никто не может нас отсюда услышать. Ну и что с того, что я, находясь здесь, знаю всё о завтрашнем дне, могу всё предсказать? Ведь тот мир, из которого я явился, для Ивана, для бая Владо, для Васила — их будущее. Правда, я знал уже ответы на вопросы, которые их тогда мучили. Но я же знал, что пройдёт ещё много дней и ночей, пока всё переменится. Но не сейчас, не сегодня. Сейчас надо мной — это небо с облачками, готовыми скрыться за вершиной, сейчас война, полицейские, которые суют нос в каждый угол и закут в деревне, обыскивают каждого, кто бы ни шёл в поле на работу. Сейчас возле меня измождённое тревожными ночами лицо Васила. Сейчас возле меня колыбельные песни, которые поёт Вера, и тихое дыхание Ивана возле моего плеча.
Пионерская песенка, которую я напевал, замерла у меня на губах. Она была из другого времени.
Я наклонился над Иваном и поглядел ему в лицо. Одну руку он положил под голову, а ладонью другой прикрыл глаза от солнца. Грудь его поднималась и опускалась: он ровно дышал.
Но сон его был чуток. Иван ощутил на себе мой взгляд и отнял ладонь от глаз. Улыбнулся, поглядел на облака.
— Задремал я, это к дождю. Облака собираются над горами, а потом сгрудятся в тучу, и дождь пойдёт.
Заговорить с ним или нет?
— Иван, ты знаешь, что у меня два имени? С самого рождения. Папа хотел назвать Иваном, а мама — Виктором. Вот я и стал называться Иввик. И каждому теперь объяснять.
Иван стряхнул прилипшие к волосам травинки и спокойно подождал, пока я закончу свои объяснения.
— Ну и что? — сказал он.
— Как — что?
— Да ведь имя — не самое главное. Имя может быть каким угодно, всё одно. Сердце — вот что главное. Ради кого и чего оно бьётся…
Иван опустился на мягкую траву, зажмурился.
— Кого любишь и кого ненавидишь, что западает тебе в душу, куда идёшь — вот что. Человек, который ничего не помнит и не любит, бойцом никогда не станет. Курица только о навозной куче думает.
Иван опёрся на локоть.
— Всё забываю вас спросить, вы Мефодия знаете?
В разговор вступил Наско-Почемучка:
— Есть у нас один Мефодий в шестом «Б», очень здорово бумажных змеев клеит.
— Нет, не этот. Я о другом вас спрашиваю. Его зовут Мефодий Стоянов. Он в вашем городе живёт. Маленький такой, светловолосый, глаза чёрные. Очень любит петь и так здорово поёт, чёрт! Он студент-агроном. Вернее, бывший студент. Исключили. Сейчас он в подполье. Как же это вышло, что вы не знаете Мефодия?
— Не знаем, — вздохнул я.
Иван встал:
— Ничего. Скоро узнаете. Может, даже завтра к вечеру он тут окажется.
Возле моста у деревни Иван должен был предъявить пропуск двум немолодым солдатам. Один был высокий и тонкий, как жердь, другой — приземистый, толстый.
— Скучно, а? Придумали себе занятие для развлечения? — попытался заговорить с ними Иван.
— Иди своей дорогой! — рявкнул тонкий.
— Нелёгкая, братец, у тебя служба — обыскивать людей.
— Сказал — проходи!
Иван остановился на мосту, наклонился через перила. Постоял так минутку, потом опять обратился к солдатам:
— А знаете, где река глубже всего?
Солдаты не отвечали, глядели на него насупившись.
— Не знаете, — засмеялся Иван. — Вот здесь и притаилась глубина. Река течёт быстро да весело, а здесь — страшная глубина, только её не видно.
