Читаем без скачивания Наско-Почемучка - Георгий Струмский

И горна нет, и пионерский наш отряд далеко. Бай Владо, избитый палками и пинками кованых ботинок, бредит в подвале. Он всё повторяет в бреду то магическое слово «братушка», которое мы, болгары, считаем русским, русские считают болгарским. А оно ни русское, ни болгарское. Оно родилось неведомо когда в раскрытых навстречу братской любви душах наших дедов.

В эту тёплую ночь возле школьной стены меня пробирает холод. Я прислушиваюсь к стонам бая Владо, к тихому шёпоту Веры, пьяному пению жандармов.

Я когда-то там, у себя, прочёл стихи, в которых была такая строчка: «Родина, накажи меня, когда вернёшь меня в свой вчерашний день». Я тогда не понял правды и горечи этих слов. Кажется мне, что сейчас я их понимаю. Родина, не наказывай меня, когда вернёшь меня в свой вчерашний день. Наско дёрнул меня за рукав:

— Хватит тут торчать. Надо предпринимать что-нибудь.

Надо найти Ивана.

Рассказывает Иввик. Третий разговор с Иваном

— Отче наш, иже еси на небеси, — молилась в пустой церкви бледная женщина, сложив перед грудью свои потрескавшиеся ладони. С икон на неё глядели лица крестьян и крестьянок, облачённые в странные одежды святых. — Отче наш, — шептала она, не отличая попа от господа.

Мы бросились вниз по насыпи, окружавшей школу, и побежали изо всех сил. Мы неслись вдоль реки, по её левому берегу. Места эти были нам уже знакомы, поэтому можно было, не оглядываясь, мчаться так, как бегут, спасая свою жизнь. В страшном напряжении ежесекундно ждали мы с Наско выстрелов в спину.

Иван! Ива-ан!

Ничего не слышно.

Мы бежали в ночь, всё дальше и дальше от зловещего «завтра» капитана Пантева.

Мы остановились под ракитами и прислушались. Слышался только шелест ветра и неутомимый лягушиный хор.

Иван! Ива-а-ан!

Чу! Кто-то поёт. Иван любил напевать эту песню в тихие вечера, закинув руку на плечо другу:

Если погибнешь в неравном бою,Другие подхватят песню твою,И будут петь о тебе всю жизньГерои — борцы за коммунизм.

Иван лежал в лесу, прислонившись к сухому стволу поваленного дерева, его белая рубашка потемнела от крови. Иван открыл глаза:

— Что там шумит внизу? Идут товарищи?

— Нет, это трактор рокочет.

— Плуги почистили? Мотор не забыли смазать?

— Иван, они никак не могли стереть звезду. Фердинанд Пантев приказал даже автоген приволочь, а буквы и звезда всё равно остались.

— Приподнимите меня, чтоб я мог видеть… Ничего не вижу. Когда ж это рассветёт?

— Иван, знаешь, у бая Владо на чердаке нашли два пистолета и стеклограф. А в Велинове, говорят, обнаружена целая типография, пушки и пулемёты. Людям жаль, что нашли, но все радуются тому, что партизаны так хорошо вооружены.

— Что? Пулемёты и типография? Пусть, пусть так думают. Легенда тоже может сделать своё дело.

— Иван, вот, выпей водички…

— Спасибо, Наско… Ребята, завтра мне исполнится двадцать три года… Ещё не светает? — Иван приподнялся на локте. — Человек не может жить без завтрашнего дня. Знаете, ребята, ни один человек не может жить без завтрашнего дня… Что вы так на меня смотрите? Не бойтесь. Не умру я. Товарищи меня не оставят… Рассказывайте, рассказывайте, что там в селе у нас. Сядьте поближе ко мне, я хочу вам что-то сказать…

Мы подсели к нему, взяли за ослабевшие руки.

Сейчас я понимаю, что не только мы с Наско знали о своём времени, о добром и хорошем мире. Бай Владо, Иван и Васил тоже мысленно достигают его, только оно для них — будущее.

И о нём они мечтают и за него сражаются. Будущее освещает им путь и даёт им силы. Здесь и сейчас, как заботливые пахари, сеют они его семена.

Как прекрасно, когда есть у тебя день, который называется «завтра»! Когда ждёшь его и когда встречаешься с ним. А если нет у тебя такого дня?

Из блокнота писателя

Опять я должен вмешаться в эту историю.

Первой исчезновение Наско-Почемучки и Ванки заметила Латинка. Насос, качавший воду из озера, вдруг перестал работать. И Латинка отправилась их искать, потому что только они сумели бы его исправить.

Она не нашла их ни в лесу, ни в доме. Их чердачная каморка была заперта, изнутри тоже никто не отзывался.

В тревожные поиски энергично включился Милчо Техника. Он высказал предположение, что оба отправились в Змеиный дол.

Милчо тут же организовал экспедицию, потому что исправить насос нужно было немедленно.

Прошлой ночью я приготовил Наско и Ванке маленький сюрприз. На своей старенькой портативной машинке переписал для них своё новое стихотворение. Перечитал его. Может быть, после я и заменю одно-два слова, но пока что решил в таком виде показать его ребятам.

Поскольку оба моих читателя что-то замешкались с утренним визитом в мою палатку, я вышел, чтобы пройтись вдоль реки.

Столик мой оставался неприбранным, был завален книгами и рукописями, а лист со стихотворением так и остался на машинке.

Экспедиция в Змеиный дол кончилась неудачей. Наско и Ванка не явились и на утреннюю линейку.

Двух пионеров в наличии не оказалось. Дело принимало серьёзный оборот. Рушилась программа целого дня. Растаяла всегдашняя улыбка товарища Николова. Он стал вызывать к себе и подробно расспрашивать каждого поочерёдно: кто последний раз видел обоих мальчишек, что они делали, как были одеты, о чём говорили, не было ли странным их поведение, не было ли возле лагеря каких-нибудь неизвестных людей?

Николов даже разрешил Данчо залезть на крышу и спуститься оттуда в окно их комнаты. В комнате всё оставалось на своём месте. Кровати застелены, походная радиостанция, как всегда, — в углу. На столе лежали несколько номеров «Септемврийче» и куча разноцветных камней из Змеиного дола.

Данчо заметил, что нет только бинокля.

— В конце концов, не провалились же они сквозь землю и должны же где-то быть! — ворчал Николов.

Учитель несколько раз бросал на меня испытующий взгляд. Я опускал глаза и молча пожимал плечами. Чем я мог ему помочь? Если всё это было какой-то шуткой, то она непростительно затягивалась и была не так уж умно задумана.

Мы опять вышли во двор, который на этот раз показался необыкновенно широким и пустым. Словно куда-то пропало не двое мальчишек, а по крайней мере половина всех ребят. И было так тихо, как будто даже птицы прекратили петь и лес вокруг перестал шуметь.

Уже несколько минут одно предположение упорно скреблось у меня в мозгу. Но оно было ещё расплывчатым, я не мог его высказать вслух встревоженному, потемневшему лицом учителю.

Николов решил позвонить в соседнюю деревню, в дома отдыха и на станцию горноспасательной службы возле Руен.

Данчо затрубил в отрядный горн. Его голосистый призыв понёсся над полями и долами, потоками и горными вершинами. Кто бы ни бродил в этот час где-нибудь в дебрях Осогова, не мог не услышать и не откликнуться на этот призыв.

Я на минутку вернулся в свою палатку, чтобы обуть кеды и захватить куртку. Может, придётся до ночи ходить по горам в поисках исчезнувших мальчишек.

Я сразу почувствовал, что без меня кто-то в палатку заходил. Сначала я даже не мог понять, по каким именно признакам я ощутил чьё-то постороннее присутствие. Беспорядок на постели и на столе был тот же самый. Но книги лежали не на тех местах. Томик Гайдара был переложен на стул. Листок, который остался на машинке, был заменен другим. Кто-то похозяйничал на моём столе!

На листке бумаги было написано не моё стихотворение, а какое-то письмо. Письмо было адресовано мне. Было заметно, что по некоторым клавишам ударяли с силой, а иные буквы были едва различимы. Одна клавиша не успела вернуться на место. Так и застряла на полпути.

«Товарищ Асенов!

Мы Вас просим, успокойте товарища Николова. С нами не случилось ничего плохого и страшного. Пусть он не тревожится. Мы сами найдёмся. Убедите его каким-нибудь образом, что нам не угрожает опасность.

После мы Вам всё расскажем и всё объясним.

Ещё раз извините, что не дождались Вас. Мы вернёмся через два-три дня».

Внизу не было ни даты, ни имени. Но мне и не требовалось. Я стоял посреди палатки и вертел в руках Цветанкину матрёшку, неизвестно как попавшую ко мне на стол.

Рассказывает Наско-Почемучка

Сейчас очень легко говорить: «Наско, ты поступил неправильно, ты тут поторопился. Надо было поступить так-то и так-то».

Сейчас очень просто давать всякие советы и наставления.

Но тогда нам с Ванкой вовсе не было легко.

Мы стояли возле окна в своей комнатке и смотрели, как утро пытается победить ночь. Темнота, тяжело навалившаяся на лес, казалась непоколебимой, вечной.

Думалось, мы никогда не дождёмся рассвета. Словно и не было на этом свете ни наших трёх домиков, ни зелёной поляны, ни синевы в небе. Звёзд тоже не было видно. Всё поглотила темнота.