Валентину соседки особенно жалели, даже пытались ей смертное собрать, кто что может. Да Римка запретила, сказала: «Не нищие мы» – и даже заказала венок «Любимой мамочке от детей». Увидев его, Олег Иванович Селеверов вытаращил глаза и, коротко поздоровавшись с братьями жены, стремительно зашагал по коридору, словно убегая от неожиданного воссоединения семьи Некрасовых.
По-своему Олег Иванович был даже рад внезапной смерти тещи, но вида не подавал, соблюдая положенные приличия, хотя обида за Мусю не оставляла суровое сердце Селеверова. «С глаз долой, из сердца вон», – подбадривал он мысленно жену, с ужасом представляя, чем закончатся похороны.
Ничем особенным, между прочим, они не закончились. Вернувшись с кладбища, соседки по бараку организовали импровизированные поминки, а немногословные братья Некрасовы выставили во двор ящик водки, опасаясь нашествия на барак бывших Валентининых собутыльников.
Окраинные алкаши вели себя чинно, поминали Вальку с достоинством, приговаривая: «Хорошая была женщина. Добрая». Никто и не спорил. Только Олег Иванович Селеверов недобро смотрел из окна во двор, памятуя бывшие тещины подвиги, и чертыхался, проклиная барачное братство, которое имело обыкновение воссоединяться в самый неподходящий момент: если не на свадьбе, то на похоронах.
Из общей кухни Римка ушла первая (сказывались три бессонные ночи), следом потянулись братья, кто в общежитие, кто в такой же барак. Сердобольные соседки поделили между собой оставшиеся пироги, перемыли Селеверову кости и тоже расползлись по комнатам преодолевать накопившуюся усталость.
– Ну наконец-то, – встретил жену Олег Иванович, взгромоздившись на кровать прямо в одежде. – Все, что ли?
– Все… – устало выдохнула Римма и стянула с головы траурную косынку.
– И что теперь? – задал очередной бессмысленный вопрос Селеверов.
– А что теперь? Комната заводу отойдет.
– Я тебя про комнату спрашивал?
– А про что? – не поняла Римка.
– Братья твои чего?
– Ничего.
– К тебе не просились?
– Ко мне? – удивилась Римма.
– Ну да, к тебе, – подтвердил Олег Иванович. – Не говорили, мол, принимай, сестра, вместе жить будем, в четырехкомнатной-то квартире.
Римка завелась с полоборота. Вспыхнула, подбоченилась и прошипела супругу:
– Да насрать им на твою четырехкомнатную квартиру! У меня мать умерла, а ты про квартиру свою говенную!
Селеверов в долгу не остался и язвительно уточнил:
– Не ты ли ей смерти желала?
– Я-а-а-а? – не поверила своим ушам Римка.
– Ты, – спокойно подтвердил Олег Иванович. – «Чтоб ты сдохла! Да чтоб ты сдохла!» – я, что ли, говорил?!
Селеверова набрала в рот воздуха, чтобы достойно ответить мужу, но вдруг поперхнулась и через секунду пронзительно закричала:
– Я любила ее! Любила! Стыдилась и любила! Всегда!.. Сво-о-олочь ты! Ненавижу!..
– Хватит орать, – небрежно обронил Селеверов.
Встал с кровати, подошел к окну, постоял немного, пока Римка не начала захлебываться, а потом сел рядом с женой и сдержанно погладил по спине.
– Ну что ты, Мусь. Ну хватит. Ну что же поделаешь?
Селеверова зарылась лицом в подушку и замерла.
– Ну прости меня… – повинился Олег Иванович, не убирая руки.
Римка молчала.
– Прости, – повторил Селеверов и, нагнувшись над ней, поцеловал жену в висок. Римма оторвала голову от подушки, посмотрела на мужа и надорванным в рыданиях голосом хрипло пожаловалась:
– Одна я осталась.
– Ну как же одна? – попытался успокоить ее Селеверов. – А я? А…
– И ты, и Лёка с Анжелкой, – быстро согласилась Римка и через секунду капризно добавила: – Но все равно одна.
Олег Иванович не стал спорить и потом еще долго сидел рядом, поглаживая жену по спине, пока та не заснула. И уже погасли все окна в доме напротив, и смолкли все звуки во дворе, а Селеверов все сидел и думал про то, какая странная штука жизнь и какие странные люди. Вот, Дуся, например. Или Римка. А еще он думал о том, что будет шестиметровая лоджия, обитая вагонкой, и, возможно, машина, хотелось бы, чтобы «Волга», и обязательно море, и счастливые дети, и много чего еще, спрятанного в случайно доставшейся четырехкомнатной квартире. «И ничего не случайно», – решил Олег Иванович и преисполнился гордостью по отношению к себе и немножечко благодарностью по отношению к Дусе. Немно-о-о-ожечко… Потому что далеко, на морском берегу, представить Евдокию Петровну Ваховскую у него не получалось, и от этого на душе становилось еще радостнее.
«Всё будет!» – пропел про себя Селеверов и лег спать, чтобы наконец наступило это долгожданное завтра и вместе с ним не менее долгожданное «всё».
* * *
И «всё» не заставило себя долго ждать, налетев на Селеверовых со скоростью курьерского поезда, переехавшего жизнь. Ни походы в заводоуправление, ни визиты в горжилуправление, ни чемоданное существование не могли омрачить так быстро пролетевший период ожидания. А ведь он был, ей-богу. За это время Олег Иванович Селеверов из начальника участка угодил в председатели заводского профкома, девочки пошли в первый класс, а Евдокия Петровна Ваховская по достижении пятидесяти лет с почетом была отправлена на заслуженный отдых как ветеран вредного производства крупного оборонного предприятия. И только Римка постоянно сетовала на то, что время остановилось из вредности к ней, а иначе почему эти треклятые девять месяцев тянулись как девять лет?
– Работать вам нужно, Римма, – неосторожно посоветовала Дуся и тут же пожалела об этом, потому что нарушила границы дозволенного: «каждый сверчок знай свой шесток».
– А я не работаю, что ли? – взвизгнула Селеверова и обвела рукой фанерные ящики, доверху набитые скопившимися за семь с лишним лет вещами.
– Я не то имела в виду, – исправилась Евдокия Петровна.
– Знаю я, что ты имела… – отмахнулась от нее Римка. – Вроде как я чужой хлеб ем…
– Да что вы, Риммочка! – огорчилась Ваховская. – Разве ж я не понимаю? Девочки… Сборы… Муж опять же – принеси, подай… Не просто так. А работа вас отвлечет.
– А с этими я что делать буду? – Селеверова показала глазами на дочерей.
– Уроки, – тут же предложила Элона и начала вытаскивать из портфеля дневник.
– Я те дам уроки! – возмутилась Римка и погрозила дочери пальцем. – Вон на сестру посмотри! (Анжелика тут же приосанилась.) Сидит себе человек, делает, никому не мешает.
– Я не понимаю, – канючила Элона, не желавшая тратить драгоценное время на какую-то глупость.
– А я понимаю? – рассвирепела Римма.
– А я тебе объясню, – пообещала матери Анжела и слезла со стула.
– Сестре лучше объясни, – оборвала ее Селеверова, как всегда оставшись недовольной внешностью дочери.
«Табуретка», – мысленно обругала Лику мать, не справляясь с раздражением. То ли дело Элона! Любо-дорого посмотреть: тоненькая, глазастая, ножки худенькие, фартучек беленький. Красота! А эта – как коробка из-под торта: квадратная, пальцы-сосиски, волосы во все стороны, да еще пыхтит все время.
Римка старалась быть объективной, но ничего с собой поделать не могла: разница в отношении к дочерям все равно проскальзывала. Может, потому, что в Лёке мать углядывала собственные черты. А может, из-за того, что трудно досталась, и болела всегда тяжелее сестры, и ела плохо, и ночами не спала, и вопросы всегда каверзные задавала. А Анжелика? Даже ветрянку не подцепила, хотя в одной кровати спали. И смотрит так все время, словно подозревает. Не девка, а прокурор: до всего есть дело. Чего? Почему? Зачем?
Отец деньги принес – «сколько?», спать ложится – «почитай», сестре уступить – «не буду», переезжать – «когда?». «Это же какая мать выдержит?» – оправдывалась Селеверова, чтобы избавиться от чувства вины, периодически налетавшего на нее, когда Анжелика укоризненно смотрела из-под очков.
Делала она это молча. Просто смотрела – и всё! Тогда Римка сдавалась и гладила дочь по большой голове, называя ту «умница», «красавица», «хорошая девочка». А Элону в порыве нежности звала не иначе как «любимка».
Услышав это, «умница-красавица-хорошая девочка» вздрагивала и начинала страстно ненавидеть сестру; даже представляла, как та заболеет какой-нибудь неизлечимой болезнью, помучается и умрет раз и навсегда без дальнейшего оживления. В своих тайных мыслях Анжелика призналась лишь однажды. И то не родственникам, а самой Лёке, когда та с температурой сорок лежала в Дусиной кровати и слабым голосом звала маму.
– Умри! – вынесла приговор сестре Анжела.
И отправилась на кухню пить «чай-молочай», еще и вприкуску с вареным сахаром. В эти мгновения даже простая вода показалась бы самой вкусной, потому что предназначалась только ей. Лёке сварили клюквенный морс, которым из-за высокой температуры ее еще и рвало.
– Болеет Лёка, – печально констатировала Дуся.
– Болеет, – демонстративно печально повторяла Анжела.
