— Лизи, это божественно, — говорит он, и хотя каждый вдох по-прежнему сопровождается свистом-криком, голос Скотта уже больше напоминает привычный. «Скорая» подъехала к толпе, что стоит слева, и смолкающий вой сирены сменяется громкими мужскими криками: «Санитары! Расступитесь! Санитары, освободите дорогу! Дайте нам выполнить свою работу!»
Дэшмайл, трусливый говнюк, выбирает этот момент, чтобы наклониться к Лизи и шепнуть на ухо свой вопрос. Спокойствие голоса, учитывая скорость, с которой он сиганул в сторону, заставляет Лизи скрипнуть зубами.
— Как он, дорогая?
Не оглядываясь, она отвечает:
— Пытается выжить.
7
— Пытается выжить, — пробормотала она, проводя рукой по глянцевой странице ежегодника «У-Тенн Нашвилл. Обзор событий 1988». По фотографии Скотта с ногой, стоящей на серебряном штыке церемониальной лопатки. Она резко, с хлопком, закрыла ежегодник и швырнула его на пыльную спину книгозмеи. Её аппетит к фотографиям (и воспоминаниям) на этот день утолён с лихвой. За правым глазом начала пульсировать боль. С ней хотелось как-то справиться, принять что-нибудь, но не слабенький тайленол, а что-то, как сказал бы её умерший муж, взбадривающее. Очень бы подошёл экседрин, пара таблеток — и все дела, если только срок действия давно не истёк. А потом она могла бы немного полежать на кровати в их спальне, пока не пройдёт боль. Может, даже поспала бы.
Я всё ещё называю её «нашей спальней», отметила она, спускаясь по лестнице в амбар, который давно уже не был амбаром, разделённый на множество кладовок… хотя в нём по-прежнему стояли запахи сена, верёвок, тракторного масла, упрямые фермерские запахи. Она наша, даже через два года. И что с того? Что с того?
Она пожала плечами.
— Полагаю, ничего.
Её немного шокировал заплетающийся, полупьяный голос. Она предположила, что все эти очень уж живые воспоминания измотали её. Заново пережитый стресс. Одно, впрочем, радовало: никакая другая фотография Скотта в животе книгозмеи не могла вызвать таких неистовых воспоминаний, и ни один из колледжей не мог послать Скотту фотографию его от… (об этом заткнись)
— Совершенно верно, — согласилась Лизи, спустившись с лестницы, не особо представляя себе, о чём, собственно, (Скут, старина Скут) она думала. Голова кружилась, и тело покрылось испариной, словно она едва избежала несчастного случая.
— Заткнись, на сегодня достаточно.
И будто её голос послужил спусковым крючком, зазвонил телефонный аппарат за закрытой деревянной дверью справа от Лизи. Раньше за этой дверью располагалась конюшня, достаточно большая, чтобы разместить в ней трёх лошадей. Теперь на двери висела табличка с надписью «ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ!». Эту шутку придумала Лизи. Она намеревалась устроить там кабинет, где могла бы держать домашний архив и работать с месячными счетами (у них был финансовый консультант, и она до сих пор не отказалась от его услуг, но он находился в Нью-Йорке, и Лизи не собиралась грузить его такой ерундой, как счета из местной бакалейной лавки). Она даже поставила туда стол, телефонный аппарат, факс и несколько бюро… а потом Скотт умер. Заходила она в кабинет с тех пор? Однажды, она помнила. Этой весной. В конце марта, когда на земле кое-где ещё оставались островки грязного снега. Заходила, чтобы стереть старые записи на автоответчике. В окошечке устройства светилось число «21». Сообщения с первого по семнадцатое и с девятнадцатого по двадцать первое были от разных торговцев, которых Скотт называл «телефонными вшами». Восемнадцатое (Лизи это совершенно не удивило) оставила Аманда. «Просто хотела узнать, подключила ты эту штуковину или нет. Ты дала этот номер мне, Дарле и Канти до того, как Скотт умер. — Пауза. — Похоже, что подключила. — Пауза. — И до сих пор не отключила. — Пауза, а потом торопливо: — Но была слишком длинная пауза между твоими словами и звуковым сигналом, то есть у тебя, маленькая Лизи, на автоответчике накопилось много сообщений, ты должна их прослушать — вдруг кто-то хочет подарить тебе набор кастрюль или что-то ещё. — Пауза. — Ну… до свидания».
Теперь, стоя перед закрытой дверью, чувствуя, как за правым глазом с частотой ударов сердца пульсирует боль, она слушала, как телефон прозвонил в третий раз, в четвёртый. Пятый звонок оборвал щелчок, а потом раздался её голос, объясняющий тому, кто держал трубку на другом конце провода, что он или она позвонили по телефону 727-5932. Потом не последовало ни лживого обещания «мы вам перезвоним», ни предложения оставить сообщение после звукового сигнала, ни самого сигнала, о котором упоминала Аманда. Да и зачем всё это? Кто мог позвонить сюда, чтобы поговорить с ней? Со смертью Скотта это место лишилось своего мотора. Здесь осталась только маленькая Лизи Дебушер из Лисбон-Фоллс, теперь вдова Лэндон. Маленькая Лизи жила одна в доме, который был слишком большим для неё, и писала списки продуктов, которые нужно купить, не романы.
Пауза между её словами и звуковым сигналом была очень длинной, и она подумала, что плёнка для записи сообщений вновь заполнена до конца. А если и не заполнена, если звонящий устанет ждать и положит трубку, то через дверь кабинета она услышит самый раздражающий, тоже записанный на плёнку женский голос, который скажет ей (отчитает её): «Если вы хотите позвонить по номеру… пожалуйста, повесьте трубку и свяжитесь с абонентом через оператора!» Женщина не добавила бы «тупоголовый ты наш» или «раз у тебя дерьмо вместо мозгов», но Лизи всегда чувствовала этот, как сказал бы Скотт, «подтекст».
Вместо записанного женского она услышала мужской голос, который произнёс два слова. Не было причины, чтобы от этих слов её прошиб холодный пот, но прошиб. «Я перезвоню», — сказал мужчина.
Послышался щелчок.
И воцарилась тишина.
8
Это — намного более приятный подарок, думает она, но знает, что это ни прошлое, ни настоящее; это всего лишь сон. Она лежала на большой двуспальной кровати в (нашей нашей нашей нашей нашей) спальне, под медленно вращающимся вентилятором; несмотря на 130 миллиграммов кофеина в двух таблетках экседрина (годен до окт. 2007), взятых из тающего запаса лекарств Скотта в аптечном шкафчике в ванной, она уснула. Если у неё и есть на сей счёт какие-то сомнения, чтобы развеять их, достаточно посмотреть, где она сейчас находится (в отделении реанимации на третьем этаже Мемориальной больницы Нашвилла) и какое у неё уникальное средство передвижения: она вновь путешествует на огромном полотнище, на котором многократно напечатана фраза «ПИЛЬСБЕРИ — ЛУЧШАЯ МУКА». Вновь её радует, что углы этого полотнища-самолёта, на котором она сидит, сложив руки под грудью, завязаны в узлы, как на носовом платке, если его надевают на голову. Она плавает так близко к потолку, что ей приходится распластаться на полотнище, чтобы не попасть под лопасти, когда «ПИЛЬСБЕРИ — ЛУЧШАЯ МУКА» проплывает под одним из медленно вращающихся вентиляторов (во сне они ничем не отличаются от вентилятора в её спальне). Эти потрёпанные деревянные вёсла говорят: «Хлюп, хлюп, хлюп», — продолжая своё медленное и где-то величественное вращение. Под ней медсёстры приходят и уходят, их обувь чуть поскрипывает. Некоторые из них в цветных халатах (они как раз входят в моду), но большинство — в традиционных белых, чулки тоже белые, а белые шапочки почему-то вызывают у Лизи ассоциацию с чучелами голубей. Два врача (Лизи думает, что они врачи, хотя по возрасту, похоже, ещё и не начали бриться) о чём-то разговаривают у фонтанчика с питьевой водой. Стены выложены кафелем холодного зелёного цвета. Жар дня сюда вроде бы не проникает. Лизи полагает, что помимо вентиляторов в отделении реанимации есть и система кондиционирования, но не слышит, как она работает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
