В моём сне я её не слышу, разумеется, не слышу, говорит себе Лизи, и это кажется логичным. Впереди палата 319, куда привезли Скотта из операционной. После того как вытащили из него пулю. Лизи без труда добирается до двери, но понимает, что находится слишком высоко, чтобы попасть в саму палату. Ей обязательно нужно туда попасть. Она ведь так и не успела сказать ему: «Ты сможешь разобраться с этим потом», — но была ли в том необходимость? Скотт Лэндон, в конце, концов, не со стога сена вчера свалился. И главная задача, как ей кажется, — найти волшебное слово, которое заставит спуститься полотнище-самолёт «ПИЛЬСБЕРИ — ЛУЧШАЯ МУКА».
Она находит это слово. Ей совершенно не хочется слышать, как оно слетает с её губ (это слово Блонди), но, когда правит дьявол, деваться некуда (так тоже говорил её папаня), поэтому…
— Фрезии, — говорит она, и выцветшее полотнище с узлами по углам послушно опускается на три фута, покидая прежнее место под потолком. Она смотрит через открытую дверь и видит Скотта, который через пять часов после операции лежит на узкой и на удивление красивой кровати с деревянными резными изголовьем и изножьем. Мониторы пикают, совсем как автоответчики. Два пакета с чем-то прозрачным висят на стойке между кроватью и стеной. Скотт вроде бы спит. Лизи-1988 сидит на стуле с высокой спинкой, рука Скотта сжимает её руку. В другой руке Лизи-1988 книга в обложке, которую она захватила с собой в Теннесси (не ожидая, впрочем, что у неё будет много времени на чтение). Скотт читает произведения таких писателей, как Борхес, Пинчон, Тайлер и Этвуд; Лизи — Меви Бинчи, Колин Маккаллоу, Джин Оэл (хотя её всё больше нервируют сварливые пещерные люди мисс Оэл), Джойс Кэрол Оутс и в последнее время Ширли Конран. Вот и в палате 319 при ней «Дикари», последний роман Ширли, и Лизи он очень нравится. Она дочитала до того места, где женщины, оказавшиеся в джунглях, учатся использовать бюстгальтеры как пращу. Спасибо «Лайкре». Лизи не знает, готовы ли поклонницы романтических историй к такой вот находке мисс Конран, но сама она видит в ней и храбрость, и красоту. Но разве храбрость — не одна из сторон красоты?
Последние лучи дневного света вливаются в палату потоками красного и золотого. Зрелище это зловещее и чарующее. Лизи-1988 очень уставшая: эмоционально, физически, от Юга её просто тошнит. Она думает, если в палату заглянет ещё кто-нибудь из посетителей, она закричит. А хорошая сторона? Она не думает, что пробудет здесь так долго, как они предполагают, потому что… ну… скажем так, у неё есть основания верить, что Скотт всегда быстро поправляется.
Скоро она вернётся в мотель и постарается оставить за собой тот самый номер, что они оплатили раньше (Скотт всегда снимает для них номер, даже если знает, что выступление не займёт много времени и они смогут уехать в тот же день). Она подозревает, что ей это не удастся (к женщине относятся ой как по-другому, если она с мужчиной, знаменитым или нет), но мотель расположен очень удобно, близко и от колледжа, и от больницы, поэтому её устроит любой номер, лишь бы в этом мотеле. Доктор Саттеруэйт, лечащий Скотта, пообещал, что она сможет улизнуть от репортёров, выходя через заднюю дверь, как сегодня, так и в последующие дни. Он говорит, что миссис Маккинни вызовет такси к разгрузочной площадке кафетерия, «как только вы дадите отмашку». Она бы уже уехала, но Скотт последний час спит очень тревожно. Саттеруэйт говорит, что он не очнётся после наркоза как минимум до полуночи, но Саттеруэйт не знает Скотта так хорошо, как она, и Лизи не удивлена тем, что на короткие промежутки времени он начал приходить в себя уже на закате солнца. Дважды он узнавал её, дважды спрашивал, что произошло, и дважды она говорила, что в него стрелял психически больной человек. Второй раз он сказал: «Хай-йо-долбаный-Силвер»[26],- прежде чем закрыл глаза, и она не могла не рассмеяться. Теперь она хочет, чтобы он пришёл в себя в третий раз, и она сможет сказать ему, что возвращается не в Мэн, а только в мотель, и утром снова его увидит.
Всё это Лизи-2006 знает. Помнит. Чувствует. Как ни назови. Сидя на полотнище-самолёте, она думает: Он открывает глаза. Смотрит на меня. Говорит: «Я заплутал в темнотте, и ты меня наша. Мне было жарко… так жарко… и ты дала мне лёд».
Но действительно ли он это сказал? Действительно ли всё так и было? И если она что-то прячет (прячет даже от себя), почему она это делает?
На кровати, залитой красным светом, Скотт открывает глаза. Смотрит на жену, которая читает свою книгу. Его дыхание уже не крик, свист в нём едва заметно слышится, когда он набирает полную грудь воздуха и полушёпотом-полухрипом выдыхает её имя. Лизи-1988 откладывает книгу, поворачивается к мужу.
— Эй, ты снова проснулся, — говорит она. — Тогда контрольный вопрос. Так ты помнишь, что с тобой произошло?
— Выстрел, — шепчет он. — Мальчишка. Тоннель. Назад, Болит.
— Боль тебе придётся какое-то время потерпеть, — говорит она. — А теперь не хотел бы ты…
Он сжимает её руку, как бы говоря: замолчи. Сейчас он скажет мне, что заплутал в темноте, и я дала ему льда, думает Лизи-2006.
Но он говорит жене (которая этим днём спасла ему жизнь, «вырубив» сумасшедшего серебряной лопатой) другое, задаёт короткий вопрос: «Жарко?» Тон небрежный. Никакого особого взгляда. Сказано для того, чтобы поддержать разговор, провести время, тогда как красный свет продолжает угасать, а медицинское оборудование пикает и пикает. И со своего полотнища у двери Лизи-2006 видит, как дрожь (не сильная, но заметная) пробегает по телу Лизи-1988; видит, как указательный палец молодой Лизи выскальзывает из книги «Дикари», более не служит закладкой.
Я думаю: «То ли он не помнит, то ли притворяется, что не помнит своих слов, сказанных на асфальте (насчёт того, что он мог бы позвать эту тварь, если бы захотел, мог бы позвать этого длинного мальчика, если бы мне хотелось покончить с ним), и моего ответа о том, что ему надобно замолчать и не поминать это чудище, оставить долбаную тварь в покое…» Я задаюсь вопросом, действительно ли это классический случай забывчивости (как он забыл, что его подстрелили) или какая-то особая забывчивость, когда всё плохое сметается в специальный ящик, а потом запирается на ключ. Я задаюсь вопросом, а так ли это важно, если он помнит, как нужно поправляться.
Лёжа на кровати (и одновременно летя на волшебном полотнище-самолёте в вечном подарке её сна), Лизи шевельнулась и попыталась крикнуть своему двойнику, попыталась крикнуть, что это имело значение, имело. «Не позволяй ему с этим уйти! — пыталась крикнуть она. — Ты не сможешь забыть это навсегда!» Но ещё фрагмент прошлого вспомнился ей, фрагмент их бесконечных карточных игр на Субботнем озере летом. Эти две фразы выкликались, когда игрок хотел заглянуть в сброшенные карты, чтобы посмотреть как минимум предпоследний сброс: «Не трогай! Нельзя откапывать мертвеца!»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
