Это сильный коричнево-рыжий самец с белым животом нервничал, что выдавали опущенная голова с огромными заостренными рогами и ходивший ходуном хвост, черная кисточка, на конце которого то и дело хлопала по бокам.
Дело в том, что кроме этих двух уже привычно суетившихся у скалы появилось еще много других двуногих. Появились и, похоже, уходить не собирались. Напротив, они стали что-то делать со скалой!
Значит, ориксам надо уходить, чтобы не стать добычей их луков со стрелами. Но куда? Речки и озера пересохли, воды оставалось все меньше, приближаться к большой реке опасно — там много двуногих. Ноздри орикса раздулись не только для того, чтобы как можно больше раскаленного солнцем воздуха прогнать через большие пазухи, но и от ярости. Дыхание стало неровным. Мелкие никчемные чужаки занимали его территорию, но даже он, мощный, способный убить любого сильного противника, был перед этими двуногими бессилен.
Вернее, орикс мог бы ринуться в бой и попросту разметать своими огромными острыми рогами этих наглецов, но он знал, что завтра придут другие, потом еще и еще. Он не боялся погибнуть в бою, но его гибель будет означать гибель стада, в котором не так много сильных самцов.
Неужели придется уходить со знакомых мест, уступая территорию более слабому, хотя и многочисленному противнику? У противника имелось то, чего не было даже у вожака, — двуногие умели поражать на расстоянии, не позволяя приближаться для удара. С этим не поспоришь. Но погубить свое стадо он не даст, если для сохранения молодняка его придется увести подальше и отвоевывать новую территорию у других ориксов и даже сражаться с хищниками, вожак был готов сделать это.
Орикс прав — вокруг скалы началась суета, предшествующая основной работе: расчищались подходы, ставились палатки тех, кто будет стесывать снаружи самый большой объем, чтобы мастер приступил к работе уже не с целой скалой, а с готовым, пусть и грубым приближением к будущей скульптуре.
Беда в том, что мастер так пока и не знал, как будет выглядеть эта скульптура.
Прошла неделя, а глиняное изваяние Сфинкса, достойное поручения Исиды и задумки Менеса с Нармером, так и не создано. Определять будущие контуры изваяния не по чему.
Менес мял в руках глину, задумчиво глядя на огонь, а Нармер, в одном крошечном рабочем схенти и без украшений, устало рухнул на ложе, заложив руки за голову. Некоторое время они взирали один на пламя, а другой на потолок молча, и вдруг Нармер заявил:
— Он должен лежать!
— Что? — не понял Менес.
— Сфинкс должен не стоять, а лежать! — Нармер перевернулся на живот и добавил, глядя горящими глазами на скульптора: — Почему у нас величия не получается? Потому, что Сфинкс неспокоен. Скучающий лев, лев напряженный, лев гневный… А он должен быть величаво спокоен.
Менес немедленно добавил в руки глины и принялся что-то лепить.
— Менес, нет, не на боку или спине, пусть лежит на животе, вот так! — Нармер попытался изобразить довольно нелепую позу для льва.
— Львы так не лежат!
— Но он же не просто лев, он Сфинкс.
— Животные в такой позе униженно подползают, если чувствуют себя виноватыми.
— А ты сумей сделать так, чтобы Сфинкс оглядывал свои земли или ждал появляющуюся ладью Ра.
Менес снова взялся за глину.
Через некоторое время на столике перед ним лежал лев, но только без морды. Его тело едва заметно напряжено, словно Сфинкс действительно чего-то ждал.
Нармер в очередной раз крутнулся на ложе, и схенти сползло с бедер юноши. Менес невольно залюбовался сильным, красивым телом. Боги не пожалели для сына Гора ничего…
А юноша, не обращая внимания на отсутствие одежды, присел перед столиком, взял ком глины, старательно размял и принялся лепить лицо Сфинкса. Человек редко узнает свое изображение, но Менес не ошибся — лицо Сфинкса не было его копией.
— Кто это?
Нармер пожал плечами:
— Не знаю, привиделось. Я его во сне видел несколько раз. Надо у Тота спросить.
— Угу, — согласился Менес, откидывая голову на сцепленные кисти рук и с удовольствием любуясь получившейся скульптурой. Она стоила таких мучений — человеколев действительно был властно спокоен и уверен в себе. Он чего-то ждал, но ожидание не тревожное, словно точно знал, что ожидаемое наступит. Удивительно пропорциональное лицо было совершенно. Менес подумал, что это скорее лицо бога, чем человека.
Утром пришедший к своим подопечным Тот сначала восхищенно ахнул, увидев скульптуру, потом напрягся и поинтересовался:
— Что за лицо?
Юноша повторил то, что сказал Менесу:
— Я видел его во сне. Запомнилось. Менес не хочет, чтобы мы делали Сфинкса с него.
Бог мудрости повел себя странно, он смочил руку и решительно смазал большую часть лица:
— Потом решите, чье оно будет. Пока пусть так.
Скульптор и его ученик не возражали.
Поработать у самой скалы не удалось — Город накрыла песчаная буря.
Маясь от безделья, Менес попробовал лепить хоть что-то. Это «что-то» выходило очень похожим на Незер, не в сладострастной позе — просто стоящую девушку. Нармер, увидев плод стараний мастера, не удержался:
— Не можешь забыть?
— Не могу.
— Менес, она тебя обманула, обворовала, из-за нее ты чуть не попал на каменоломни. Сколько можно думать об этой дряни? Она воровка, и все!
— Нармер, ты мудр не по годам, но ничего не понимаешь в любви.
— Любовь! Придумали себе это, чтоб объяснить неумение справиться с собой. За что любить ту, что тебя предала?
— Любят не за что-то, а иногда даже вопреки, — вздохнул Менес.
— Вот ты ее вопреки здравому смыслу и полюбил! Менес, очнись, эта воровка не стоит и твоего мизинца. Да, она красива, судя по твоим фигуркам, возможно, опытная любовница, но ведь она обманщица!
Но чем больше и горячей убеждал Нармер, тем больше Менесу хотелось еще хоть раз прикоснуться к нежной коже Незер, запустить пальцы в рыжий водопад ее волос, уловить ее аромат…
— Знаешь, она не может быть просто обманщицей. Если хотела украсть и сбежать, зачем писать записку?
— Совестливая дрянь! — фыркнул Нармер.
— Нет, у нее что-то не так. В ней какой-то надлом.
И снова Нармер возражал:
— Все у нее не так. Красивые девушки не бродят по Египту сами по себе. Где ее родители? Где семья?
— А где твоя?
Менес вовсе не хотел обидеть Нармера и едва не начал извиняться, увидев, как тот замер, глядя в пространство. Но сказать ничего не успел, Нармер со вздохом заявил:
— Я не помню свою мать. Совсем не помню, понимаешь. А отец точно Гор. Помню только Тота, он хороший, хотя иногда слишком требовательный.
