взглядом в стиле «надо, Федя, надо» и пошёл за Алишан. Майя подмигнула с видом профессиональной сводницы и была такова.
— Алишан! — беспомощно зашипела я вслед сестрице. — Алишан! Чёрт!
— Стоило сразу догадаться, — прошелестел позади тяжёлый вздох. — Не могло быть такого, чтобы молодая адара натолкнулась на меня… случайно.
Я развернулась к Филиппу. Он отступил в глубь алькова, указал на диван. Я подошла, села.
Он тоже.
Уединение, конечно, весьма относительное. Комната последняя, менее заполненная народом, нежели предыдущие, но не совсем пустая. Альков не настолько затенён и велик, диван занимал большую его часть. Алишан и Виргил отошли к ближайшему окну и встали перед распахнутыми створками, не забывая иногда бдительно поглядывать в нашу сторону. Майя упорхнула в соседнюю гостиную, однако можно не сомневаться, прибежит по первому зову. Вся эта ситуация её откровенно забавляла, то ли из-за меня, то ли из-за Филиппа, то ли вообще.
— И что же, отныне мне называть вас моей наречённой? — продолжил кошкожаб тихим, обречённым голосом. И куда только прежнее высокомерие закатиться успело?
— Не знаю… наверное.
— Даже мой отец не пожелал бы мне подобной участи…
— Муа пардон? — я резко повернулась к страдальцу.
Сидит себе, сгорбившись, руки на колени возложив да в замок сцепив, голова горестно понурена, чело смурное, печальное. Закручинился, бедолага, весь масштаб свалившейся на него великой чести осознав. Это вам не случайную девчонку шпынять.
— То есть, по-вашему, стать сочетаемым адары — это просто ужас ужасный, хаос всех степеней?
— Что с вашей речью, адара?
— А что с ней?
— Можно подумать, вас на заднем дворе растили, словно сорняк.
— Может, и на заднем, — я откинулась на спинку дивана, заложила ногу на ногу и скрестила руки на груди.
Моя поза породила всплеск культурного шока. Филипп сразу выпрямился, перестав изображать мученика, и неодобрительно уставился на меня.
— Всея Отец…
— Что? — с вызовом бросила я. — Не нравится — не женитесь, вас никто не заставляет.
— Сочетание — не то же самое, что освящённый в храме брачный союз.
— Тем более.
— Если мужчину избирают сочетаемым адары, отказаться он не может.
Надо, наверное, объяснить, что за сочетаемого его приняла Алишан, а на меня озарений, что вот это вот ОН, не снисходит, бабочки нигде не порхают, сердце бьётся в обычном ритме и приступов внезапного сексуального желания не наблюдается. Пусть успокоится и живёт себе дальше.
Где-нибудь отдельно от меня.
— Вся жизнь избранного меняется в одночасье и возврата к прежней нет. Больше он не принадлежит себе, он более несвободен, но становится зависим от доброй воли адары, — с патетичным надрывом вещал Филипп.
— А когда замужняя женщина становится несвободной и зависимой от воли супруга, то всё норм, да? — не удержалась я. — Бабье дело маленькое, рожать и терпеть, так? Но ежели подобная оказия с мужиком приключится, то всё, сразу вой на болотах, ущемили бедненького, злые фем… женщины его притесняют.
Над ухом что-то тренькнуло.
Раз-другой, будто кто-то неумело пощипывал струнный инструмент.
— Пред брачным алтарём женщина даёт клятву подчиняться и покоряться мужу, но муж жене подобного не обещает. В сочетании же мужчина независимо от его воли становится подчинённым адаре, должным принимать… то, что принимают сочетаемые, — Филипп неопределённо взмахнул рукой, будучи, вероятно, и сам не в курсе, что конкретно входит в этот загадочный процесс. — Пред брачным алтарём мужчина берёт в жёны одну женщину, сочетаемый у адары может быть не один.
На краю поля зрения вспыхнуло белое пятно.
Блик от ламп?
Наверное.
Свечей в гостиных я не заметила, освещались комнаты люстрами, дорогими, разукрашенными и помпезными. Работали ли они от электрической сети или освещение обеспечивал магический источник, выяснить пока не удалось, но хоть открытое пламя не чадило и то ладно.
— О-о, многомужество — это страшно дело, — сыронизировала я и выпрямилась. Сидеть в корсете в такой позе оказалось куда неприятнее и неудобнее, чем я предполагала.
— Каково благородному мужчине делить свою женщину с другими? — не унимался Филипп. — Адара никогда не будет принадлежать ему полностью, не станет достойной супругой ни ему, ни другим сочетаемым. Она всегда будет ветром носиться по доменам, не способная ни усидеть дома, ни сохранить благочестие и тепло домашнего очага.
— То есть не будет целыми днями стоять у плиты, стирать мужнины носки и бесконечно наводить уют? — изобразила я наивное удивление. — Экая досада!
Затылок вдруг прострелило болью, и я рефлекторно наклонилась вперёд, зажмурилась. А когда открыла глаза, то мир вокруг расчертило множеством серебристых линий, столь ярких, режущих, что хотелось зажмуриться снова. Они пульсировали, изгибались, то сливались друг с другом, переплетались тесно, то делились надвое, разветвлялись огромной кроной дерева. Я подняла голову, убеждаясь, что трепещущая эта, беспокойная паутина действительно заполнила всё вокруг, поглотив людей, обстановку и стены гостиной.
— Адара Феодора? — прозвучал рядом обеспокоенный голос Филиппа. — С вами всё хорошо?
— Не знаю…
Белый с золотым шитьём кафтан Филиппа терялся за сиянием линий. Над ухом по-прежнему что-то настойчиво позвякивало, паутина, казалось, то приближалась к самому моему лицу, то отдалялась. Я вскинула руку, потянулась к первой попавшейся линии, пытаясь понять, настоящая ли она, или у меня глюки?
— Адара Феодора, что с вами? — расплывающееся лицо Филиппа выступило из сияющей сети, я смутно ощутила прикосновение к плечу.
— Фео!
Сбоку мелькнуло смазанное алое пятно, но мои пальцы уже дотронулись до пульсирующей линии, и она, будто живая, дрогнула, игриво пощекотала подушечки.
И я провалилась.
В никуда.
* * *
Ощущение падения в пустоту длилось недолго. Вот меня несёт куда-то в неизвестность и вот с размаху прикладывает обо что-то твёрдое, неровное и колючее. Вокруг темно, одуревшее сердце колотится у горла, дыхание перехватывает, а неудобная колючая поверхность подо мной шевелится и норовит зацепиться за платье. Я упёрлась в неё ладонями, передвинула ногу в поисках точки опоры, однако с непривычки запуталась в мешающихся юбках и, кажется, заехала коленом… по чему-то.
По кому-то.
Поверхность дёрнулась, прошипела нечто неразборчивое, но вряд ли мне льстящее.
— Ой, — смутилась я, с опозданием разглядев в потёмках белеющее пятно лица под собой. — Прости… те, я не хотела, чесслово…
— Несомненно, — процедил Филипп и, обхватив меня, передвинул подальше от потенциально опасной зоны.
Приподнявшись, я попыталась осмотреться. Похоже, мы в каком-то помещении — серый прямоугольник окна заметно выделялся среди черноты вокруг, — и гляделось оно просторным, лишённым обстановки. Тихо, холодно и ни намёка на запахи, дурманом заполнявшие гостиные в доме Майи.
— Что это? — спросила я почему-то шёпотом. — Где я… то есть мы?
— Полагаю, вам лучше знать, адара, куда вы нас перенесли.
— Перенесла?
— А что, по-вашему, вы сделали только
