Она решила, что лицо его было на самом деле суровым – лицо человека, перенесшего немало тяжелых испытаний, но не сдавшегося и сильного духом. Тогда она напомнила себе, что, по словам сэра Родерика, Вулкан был обычным бездельником, бродившим по земле без всякой осмысленной цели. Ее не удивляло, что сэр Родерик, всегда уходивший с головой в любое занятие, за что бы он ни брался, подстрекаемый честолюбием, презирал всякого, кого мог заподозрить в лени и праздности.
– Мне очень хочется узнать, о чем рассказывается в твоей книге, – настаивала Астара, -тем более после твоих слов о том, что я оказалась так… полезна.
– Ты мне необычайно помогла, и позволь сообщить, что в настоящий момент ты участвуешь в элевсинской мистерии.
Астара улыбнулась. Именно это она и ожидала услышать.
Отец рассказывал ей про величественные церемонии, проходившие в Элевсине, неподалеку от Афин: со всех концов света стекались туда люди, чтобы присутствовать при совершении мистерий в храме. Желающие пройти обряд инициации собирались под Акрополем у Двойных ворот, чтобы проделать четырнадцатимильный поход по Священной дороге. Они наряжались в пурпурные мантии, увенчивали чело ветками мирта, а в руках несли длинные ветки фенхеля. Кульминация длинной и утомительной церемонии наступала с появлением Персефоны, державшей пучок колосьев, как держат ребенка.
Проходивших инициацию держали в темноте, символизировавшей подземный мир, и они едва не глохли от звуков льющейся воды, грома музыки и других шумов, которые должны были привести их в состояние эмоционального подъема и сделать восприимчивыми к завершающей мистерии. Их хватали невидимые руки, и от ужаса они едва не впадали в безумие.
Никто не знал, говорил Астаре отец, сколько времени проходивший инициацию человек бродил в темноте, но вот он внезапно выходил на свет, казавшийся ему теперь светом богов, и видел множество свечей, яркий алтарь и Персефону с колосьями пшеницы. Персефона протягивала ему колос и наполненный водой кувшин. Затем провозглашала: «Да падет на землю благодатный дождь! Да расцветут тучные злаки!» – и тогда жрецы начинали кружиться вокруг него в танце, ибо и он сам становился частью весны и света.
Все это промелькнуло в памяти Астары. Теперь она понимала, как хочет нарисовать ее Вулкан. И тем не менее у нее еще оставались сомнения, по силам ли художнику, живущему с ней в одной эпохе, передать на полотне священные мгновения элевсинской мистерии, настолько таинственные, что их невозможно передать словами.
Ее долгое молчание, вероятно, удивило Вулкана, и он вскоре задал вопрос:
– Ты больше не сгораешь от любопытства или просто устала?
– Пожалуй, чуть-чуть устала, – призналась Астара.
– Тогда можешь передохнуть, – разрешил он, – только недолго. Мне нужно будет продолжить работу, на случай, если я не смогу рассчитывать, что ты и завтра осчастливишь меня своим посещением.
Астара осторожно положила колосья на стул, внезапно почувствовав, что они и в самом деле сделались очень тяжелыми.
В Риме она уже позировала двум художникам, писавшим ее портреты (ни одним из них сэр Родерик так и не был доволен), и прекрасно знала, насколько утомительно сохранять одну и ту же позу в течение долгого времени.
Она легко шагнула с тронного возвышения вниз, а потом попросила:
– Ты позволишь мне взглянуть на твою работу?
Она знала, что многие художники непременно отказали бы ей, но Вулкан ответил с безразличным видом:
– Смотри, если хочешь, только я не думаю, что ты ожидаешь увидеть именно это.
Он произнес эти слова с презрением, и Астара заподозрила, что он ожидает от нее самых банальных взглядов на живопись и пристрастия к чему-нибудь розовенькому и веселенькому.
Астара подошла к мольберту и посмотрела на работу Вулкана, увиденное и в самом деле удивило ее.
На переднем плане картины стояла Персефона. Астара поняла, что художник пытался передать всю связанную с этой богиней мистику и символику элевсинского культа.
Техника письма была у него совсем иной, не такой, как у тех художников, в мастерских которых ей доводилось бывать до сих пор. Он полагался на мазки кисти и старался при помощи игры света и тени донести свою идею до сознания зрителя.
За фигурой Персефоны не было никаких отчетливых очертаний, и все-таки каким-то загадочным образом художнику удавалось передать зрителю те напряжение и ужас, какие испытывал проходящий обряд инициации человек в кромешной темноте.
Астаре вдруг показалось, что она слышит щелканье бича, грохот падающих камней, что она задыхается от едкого дыма, вздрагивает от омерзения при прикосновении огромных, скользких змей.
На заднем плане картины присутствовало все, что способно было наводить ужас, а впереди стояла сияющая, светлая Персефона-символ инициации.
Картина еще не была завершена, но уже и теперь в ней все было понятно. Правда, Астара не могла осознать, видит ли она все это глазами или мысленным взором.
– Ну и что ты скажешь? – спросил Вулкан. – Почему ты молчишь и не говоришь, что разочарована? Я ведь не сомневаюсь, что именно так и должно быть.
Он произнес эти слова почти издевательским тоном, и Астаре стало ясно, что он ни секунды не сомневается в ее ограниченности и уверен, что она совершенно не способна понять замысел его картины.
И потому она ничего не отвечала, а просто стояла и смотрела. К тому же ее почти пугала манера, в какой он написал ее изображение.
Портрет был явно необычен, черты лица расплывчаты, и все же глаза определенно принадлежали Астаре.
Казалось, художник не только пытался поведать о чувствах юного существа, только что прошедшего через ужас и страдания, но и передать то, что испытывает Персефона, – радость от возвращения на землю из подземного царства Аида, от лицезрения света после четырех долгих месяцев тьмы.
Он изобразил Персефону совсем юной, не погрешив против истины, поскольку элевсинская мистерия предназначалась для юных граждан Афин.
Молодые колосья, юная богиня… и, тем не менее, Астара видела в картине нечто большее. Там запечатлелась часть ее души, отразились ее растерянность и опасения.
Все это было лишь впечатлением, но впечатлением безошибочным. Как ни уговаривала себя Астара, что художник намеревался изобразить все это на картине еще задолго до ее появления на старой мельнице, но все-таки ее не покидало смутное подозрение, что на полотне изображено нечто, касающееся лично ее.
– Скажи мне, – прозвучал где-то рядом его голос. – Скажи мне, что ты думаешь.
– Мне трудно сказать, что я думаю, – ответила Астара, – в настоящий момент я не думаю, а чувствую.
