из медсестер сообщила, что среди бессвязного лепета раненый часто и отчетливо повторяет одно слово – «Европа».
Почему «Европа»? Почему эта часть света так полюбилась вдруг этому несчастному, в лучшем случае только грамотному человеку?
Следом, я обратился и в мануфактурное предприятие, где навел подробные справки о покойных служащих. Там я получил хотя и туманные, но все же кое – какие указания, а именно: некоторые из товарищей находящегося в лечебнице приказчика мельком слышали, что покойный намеревался открыть в сообществе с каким - то земляком какое - то торговое предприятие.
Так как земляка этого никто никогда не видел, то разыскать его представлялось далеко не легким делом. Между тем земляк этот представлялся мне если не ключом к загадке, то, во всяком случае, единственным имеющимся шансом к ее растолкованию. Следовательно, он должен был быть разыскан.
По прибытию в контору, я послал агента в Рязанскую губернию, чтобы составить в волостном правлении точный список всех крестьян волости, к которой принадлежал покойный, проживавших за последний год в Петербурге. От этого и будем плясать.
Когда я вышел за порог конторы, в животе вдруг заурчало. За окном уже сгущались сумерки, и я вспомнил, что поесть сегодня так ещё и не пришлось.
Я остановился на перекрестке и оглядел тихую улочку с длинной шеренгой фонарей. Теплое мерцание газовых ламп вырывало из ночного мрака фигуры прохожих, а стоило людям сделать лишь несколько шагов в сторону, как они вновь растворялись в темноте. В домах светились прямоугольники окон, а над крышами домов моргали сигнальные огоньки дирижаблей.
Мое внимание привлекла вывеска кабака, со звучным названием «Берлога», что под стать названию, расположился в подвале двухэтажного дома.
Внутри было душно и накурено, так что было даже нестерпимо сидеть, и всё до того было пропитано винным запахом, что, кажется, от одного этого воздуха можно было в пять минут сделаться пьяным. Посреди комнаты там был выставлен ветхий бильярдный стол, возле которого скучал подвыпивший гуляка в белом парусиновом костюме. В черной половине, под светом керосиновых ламп, сидела парочка влюбленных голубков весьма потрепанного вида, подле них дремал какой - то забулдыга, а еще двое пили в два горла скисшее пиво у противоположной стены. Выбора в этот час у меня особо не было, оттого я сел за липкий столик в углу и сделал заказ.
Половой, конопатый мальчишка лет двенадцати, в старенькой, но чистой рубахе, принес пресные щи с краюшкой черного хлеба, миску остывшей гречи с грибами, да чашку яблочного компота.
– Господин хороший, чего ещё желаете? – бойко спросил мальчишка.
– Это всё, – улыбнулся я в ответ.
– Коли надумаете – зовите. Это я мигом!
– Как тебя зовут?
– Егоркой звать, – ответил тот, вытирая нос рукавом.
– А по батюшке?
– Трофимович...
– Вот, держи, Егор Трофимович, – подмигнул я, протягивая медяк. – За хорошую службу.
– Спасибо, господин хороший, – смущенно улыбнулся половой. – Не смею более отвлекать.
Я стал хлебать щи, поглядывая исподлобья на обстановку: на стойке стояли крошеные огурцы, черные сухари и резанная кусочками рыба; всё это очень дурно пахло; рядом тучный мужчина, в щегольских сапогах с большими красными отворотами, мерно протирал стаканы грязным полотенцем; он был в страшно засаленном черном атласном жилете, без галстука, а всё лицо его было как будто смазано маслом, точно железный замок; тут же стоял мальчишка лет четырнадцати, который подавал, если что спрашивали.
В столь поздний час мальчишкам этим полегче, не то что, скажем, в праздничные дни, когда к вечеру трактир сплошь битком набит пьяными, что даже места нет. И вот лавирует половой между пьяными столами, вывертываясь и изгибаясь, жонглируя над головой высоко поднятым подносом на ладони, и на подносе иногда два и семь — то есть два чайника с кипятком и семь приборов.
И «на чай» посетители, требовавшие только чай, ничего не давали, разве только грош, да и то за особую услугу.
— Малой, смотайся ко мне на фатеру да скажи самой, что я обедать не буду, в город еду, — приказывает сосед-подрядчик.
И «малой» иногда по дождю и грязи, иногда в двадцатиградусный мороз, накинув на шею или на голову грязную салфетку, мчится в одной рубахе через улицу и исполняет приказание постоянного посетителя, которым хозяин дорожит. Одеваться некогда — по шее попадет от буфетчика.
Или, например, извозчик приказывает:
— Сбегай-ка на двор, там в санях под седушкой вобла лежит. Принеси. Знаешь, моя лошадь гнедая, с лысинкой.
И бежит раздетый мальчуган между сотней лошадей извозчичьего двора искать «гнедую с лысинкой» и «воблу под седушкой».
Сколько их заболевало воспалением легких, скольких после оплакивал безутешный родитель...
Да и с пьяных получать деньги было прямо-таки подвигом: полчаса держит и ругается пьяный посетитель, пока ему протолкуешь.
Протолковать, к слову, опытные ребята умели, ведь в этом их доход и был: половые жалованья в трактирах не получали, а еще сами платили хозяевам из доходов или определенную сумму, начиная от трех рублей в месяц и выше, или двадцать процентов с чаевых, вносимых в кассу.
Так и живут. Участь, конечно, их нелегка, что и говорить...
– Эй, болван, собачий сын! – стал кричать один забулдыга, отвлекая меня от этих мыслей. – Где наше пиво, скотина?!
На крик прибежал тот юркий половой, что подал мне ужин, и стал с усердием кланяться:
– Господа хорошие, пива только притащили, сию минуту подадим.
– У меня уже и в горле сухо! – горланил тот, схватив полового за ухо.
– Ай – ай – ай! – сморщился мальчишка, привстав на цыпочки. – Дядечка, отпустите! Больно!
– Вот сейчас как всыплю тебе, гадёныш! Будет тебе наука! Впредь расторопней станешь! - злобно плевался плешивый пропойца с омерзительной физиономией: косой, рябой, с огромным родимым пятном на щеке и угрями на носу.
Собутыльник его, безобразный, узколобый, с чрезвычайно развитым затылком и налитыми кровью глазами, только громко хохотал, являя миру свои редкие, до корней прогнившие зубы.
Забулдыга широко замахнулся, однако, влепить оплеуху не успел – я крепко держал его руку.
– А ты ещё кто таков?! – повернул он ко мне голову.
– Не бери грех на душу, – сказал я, строго взглянув ему в глаза.
– Чаво – о?!
Тут он качнулся, и его левая рука прошла мимо моего лица. Я подхватил его под локоть, продолжая движение подвернулся, и перебросил через себя. Забулдыга с глухим стуком грохнулся на пол
