(Судак), среди рыбаков-греков держится сказание о тихом звоне в пасхальную ночь. Это сказание я слышал в детстве от моего дяди Илариона Павловича Жизневского, по происхождению грека, из местных насельников. Как известно из жития св. Стефана, он управлял Сугдея-Фульской епархией в период иконоборчества (под
Фулами некоторые исследователи предполагают теперешнюю деревню Отузы). Св. Стефан, горячий защитник иконопочитания, много претерпел в Константинополе, куда был вызван византийским правительством. Легенда приурочена ко времени отправления епископа на его религиозный подвиг. В приложении к настоящему выпуску «Легенд Крыма» приведена сурожская легенда о походе на Сурож (Судак) русского князя Бравлина, относящаяся к прославлению св. Стефана, имя которого и доселе чтимо среди местного христианского населения.
Христос анэсти – Христос воскресе.
«Чершамбе»
Отузская легенда
Бедный Сеит-Яя. Я помню его доброе лицо в глубоких морщинах, седеющую бороду, сгорбленный стан и необыкновенную худобу и как он подзывал, бывало, меня, когда я проходил мальчиком мимо его сада, чтобы выбрать мне самый крупный бузурган или спелую сладкую рябину.
– Ничего, кушай.
И начинал напевать свою грустную песенку:
– Чершамбе-Чершамбе.
Все знали эту Чершамбе и отчего поет ее Сеит-Яя, бедный Сеит-Яя, который давно уже не в своем уме.
Не помнили, когда пришел Сеит-Яя в деревню. Говорили только, что еще тогда замечали за ним странное.
Трудно было найти, кто бы лучше его сделал прищеп, положил катавлакт, посадил чубуки.
Он был всегда в работе, редко заходил в кофейню, казался тихим, безобидным. Но кто ближе был к нему, хорошо знал, как умеет Сеит-Яя подметить все смешное, и потому многие не любили его.
Вспоминали, как срамил он почтенного Пурамета, который, когда выходил из дому, всегда трогал угол:
– Тронь два раза на всякий случай.
Отворачивался сотский Абляз, когда встречал Сеит-Яя, потому что, когда умерла его тетка, он рассказал в кофейне, как выли накануне на верхней деревне собаки. Все знали, что это бывает, но Сеит-Яя сказал громко:
– Умного в сотские выбрали!
У Муртазы пала лошадь. Поздравляли Муртазу. Народ верит, что пожалел Аллах человека, если вместо него взял лошадь. Ворчал Сеит-Яя:
– Мало у Аллаха дела, чтоб заниматься вашими делами. Скоро бублики печь вам будет.
Качал головой мулла:
– Плохо Сеит-Яя кончит: не знает язык, что болтает.
И назвал его дурнем, когда услышал, что посмеялся Сеит-Яя над пятницей.
В пятницу шли пожилые в мечеть и позвали с собой Сеит-Яя. Усмехнулся Сеит-Яя.
– Идите, идите, я в среду приду.
– Плохо его дело, – сказали старики, – видно, Аллах отнял у него разум. Дурень Сеит-Яя.
И стали люди кто сторониться, кто потешаться над ним, и никто не хотел отдавать свою дочь за него замуж.
А время пришло Сеит-Яя жениться, и многие заметили, что стал тосковать он.
Заметила это и хозяйка, у которой Сеит-Яя служил в работниках, и решила посватать одну вдовушку из казанских.
Не любят наши татары чужих. У тех девушки ходят открытыми, не стыдятся разговаривать с мужчинами, городское платье начинают носить.
Но Сеит-Яя согласился: хотя и казанская, а женщина. Большой огурец, малый огурец – все огурец.
– Сватай, – сказал он хозяйке и вечером пошел к дому, где жила вдовушка.
Сидела вдовушка на пороге и жевала мастику. Посмотрел на нее из-под рукава Сеит-Яя.
– Хороша, жаль, что не закрывается. Спокойней было бы.
Постоял еще, облокотившись о косяк.
– Когда будет ночь, приходи в хозяйкин сад.
Присвистнул и ушел к себе.
Не спал в эту ночь Сеит-Яя, не спала и вдовушка. Ворочалась на войлоке, вздыхала; ястык жаркой казалась. И когда смолкли голоса на деревне, накинула платок и пошла под орешину.
Под орешиной свадьбу можно устроить, не то что маленькой женщине спрятаться; однако скоро нашел ее Сеит-Яя.
– Буду тебя сватать, пойдешь за меня?
Колебалась ответить. Пожалуй, люди засмеют: пошла замуж за дурня.
Но Сеит-Яя умел хорошо ласкать; к тому же принес целый платок сладкой, с орехом баклавы и не боялся шепнуть на ухо стыдное слово.
И согласилась вдовушка:
– Пойду.
Веселым стал Сеит-Яя, двойную работу хозяйке делал. И думала хозяйка:
– Наверно, поладил.
А по пятницам, когда все татары отдыхали, устраивал свое хозяйство: складывал соба на дворе, чтобы печь хлеб, мастерил сарайчик для коровы.
– Сено где возьмешь? – спрашивала хозяйка.
– Накошу на Юланчике.
Дивилась хозяйка:
– Да ты в уме ли?
Потому что все знали, какое место Юланчик. Недаром люди назвали его Змеиным Гнездом. В камышах жила змея, которая, свернувшись, казалась копной сена, а когда шла полем, делала десять колен и больше. Правда, убили ее янычары. Акмелизский хан выписал их из Стамбула. Но остались от нее детеныши. Потому, когда принесли в деревню голову убитой, то она, как балахур-сипет, кишела змеенышами. И когда перепуганные люди разбежались в стороны, полетели змееныши в свое гнездо и обратились в джиннов. Таракташский джинджи видел их в пьяном хороводе.
И никто не ходил на Юланчик.
Но Сеит-Яя не боялся.
– Это люди все об Юланчике выдумали. Никаких джиннов нет и шайтана нет, может, ничего нет.
– Тогда коси себе, дурень.
И пошел Сеит-Яя на Юланчик.
Оттого, что не ходили люди туда, стояла трава по пояс, а из-под косы выскакивали зайцы, выпархивали птицы.
«Накошу сена, приду охотиться», – подумал Сеит-Яя. И только подумал, как увидел через балку на бугре черную собаку с хвостом вверх.
Завыла собака. Передразнил ее Сеит-Яя.
– Вой, вой, я тоже умею.
И не увидел ее больше. Но нашла черная туча, закрыла солнце, погнала по земле серую тень.
Сеит-Яя решил отдохнуть и прилег под дикой грушей.
– На ползимы накосил; зайцев набью – шубу жене сделаю, дичи набью – хозяйке отнесу, хозяйка свадьбу поможет справить.
И заснул Сеит-Яя, не слышал, как налетел из Бариколя пыльный вихрь, как закрутил скошенную траву, как завыл голодной собакой. Показалось только ему, что вдали играет музыка.
Открыл глаза и застыл от ужаса.
Летела на него козлиная свадьба. Впереди три горбатых козла с человечьими лицами дудели на камышовых дудках, за ними старый козел с вывернутыми рогами бил в думбало коровьей ногой. Целым стадом скакали черные козлы, и среди них на верблюде сидела-вертелась с бубном в руке его невеста. Хотел броситься к ней Сеит-Яя, но заметила она это и скрылась в горб верблюда.
И завизжали, запрыгали по всему камышу голые цыплята, и почернело от них окрестное поле, и понеслась свадьба дальше.
Помутилось в глазах Сеит-Яя. Вспоминал он потом только, что позади всех бежал горбатый урод, кланялся ему и кричал, оборачиваясь:
– Чершамбе, чершамбе!..
Прибежал обезумевший Сеит-Яя в деревню
