Читаем без скачивания Статьи 1995-1997 - Сергей Кара-Мурза

Мышление человека традиционного общества, напротив, не революционно. Он ищет не раскола, а единства, не борьбы, а согласия. Многие явления имеют для него символический смысл, из чего вытекает уважение к авторитету (возрасту, заслугам, власти). Крайним выражением являются традиционные общества Азии, например, Япония. Ни революция, ни свержение авторитетов там немыслимы, они несовместимы с культурной традицией. И это совершенно не мешает непрерывным и быстрым изменениям через реформы.

Россия была традиционным обществом, взорванным после полувековой «либеральной» подготовки. Но оно восстановилось в виде СССР, и сталинизм был в своих существенных чертах реставрацией после революции (с жестоким наказанием революционеров). Поскольку в ходе ломки было устранено классовое деление — основа либерализма и холодной гражданской войны — сталинизм означал единение подавляющего большинства народа, максимальную реализацию его общинных принципов. Поэтому революционное начало, тем более идея перманентной революции Троцкого, отвергалось с огромной страстью. Мышление людей стало настолько неконфротационным, что даже уволить негодного работника для любого начальника стало невыносимой пыткой — легче стало увольнять «через повышение». Ринуться в революцию Горбачева-Ельцина действительно могли лишь люди особой породы, непохожие на основную массу. Они и получили имя «новых русских» — нового, неизвестного народа-мутанта.

Перед этими «новыми русскими» выглядят беспомощными и психологически безоружными деятели оппозиции, выросшие в недрах советского общества. Как-то в кулуарах Конституционного суда В.Купцов сказал, что они были воспитаны так, чтобы иметь дело с приличными людьми. Как же им тягаться с адвокатом Макаровым! Это почти признание в неполном служебном соответствии. Реально-то приходится иметь дело с противниками типа Макарова да Глеба Якунина. Но ведь эти люди существовали и раньше, почему же с ними вполне мог иметь дело Купцов в своей Вологде? Потому, что было другое общество и другие правила. Все обязаны были вести себя как приличные люди, и нарушали эти нормы тайком или бывали наказаны. А сейчас эти люди, вожделеющие «либерализма» с его холодной гражданской войной, устроили революцию и навязали нам эту войну, к которой мы совершенно не готовы. Даже сегодня, после десяти лет разрушения нашей культуры, в нас сильна инерция уважения к человеку — очень трудно идти на прямую конфронтацию. Когда смотришь парламентские дебаты на Западе, кажется невероятным, как у них язык поворачивается говорить друг другу такие гадости — пусть вежливые, но для нас совершенно немыслимые.

Мне кажется, что отказ от революции, который декларирует оппозиция, связан не столько с рациональным политическим расчетом, сколько с инстинктивным отвращением типичного советского человека к этому грубому, разрушительному способу. Его натура государственника запрещает подрывать даже компрадорское государство Гайдара-Чубайса. Вот и выходят 1 Мая профсоюзы оборонной промышленности с лозунгом: «Правительство России, спаси отечественную промышленность!». С точки зрения логики, безумие. Но может, эта верноподданическая иллюзия должна быть пережита не логикой, а сердцем? Да смогут ли эти поколения заботливых трудяг при жизни принять идею революции? Пожалуй, и те, кто готовил первые русские революции, не были типичным продуктом русской культуры, а тоже были, в известном смысле, «новыми русскими», носителями западного духа. Они разожгли, не зная что творят, русский бунт, в котором сами и сгорели.

И возникает глубокое противоречие. Отказываясь от революции, наши лидеры (да и не все ли мы?) исходят из тайной надежды, что весь этот ужас, навязанный нам властью «новых русских», как-то рассосется. Как-то их Россия переварит, переделает, переманит — как переварила она татарское иго. Как бы хотелось в это верить, и надо этому способствовать. Но уповать на это нет оснований. Похоже, ядро новой власти составляет такой тип людей, которые с основной массой народа культурно несоединимы и перевариванию не подлежат — ни Кочубеями, ни Шереметьевыми они не станут. С ними можно успешно и продуктивно жить, только если они не у власти. Так англичане благополучно сегодня живут и работают в Зимбабве, но никогда бы они не были «переварены», покуда это была Южная Родезия.

На что же может надеяться оппозиция при отказе от революции в самом благоприятном случае — победы на выборах? По сути, ни на что существенное. Отвергнув революционное возвращение обществу незаконно изъятой собственности, даже получив видимость политической власти оппозиция станет надежным охранителем реальной власти нынешнего режима — ибо власть у тех, у кого собственность. Значит, оппозиция будет защищать социальный порядок, который большинство народа не принимает. В мягком варианте мы наблюдаем это в Польше и особенно Венгрии. Избиратели проголосовали за экс-коммунистов в надежде на восстановление основных структур социалистического порядка, пусть при сосуществовании с капитализмом. Но экс-коммунисты, будучи всей душой за это, вынуждены проводить ту же неолиберальную политику, что и их крайне правые предшественники. Вынуждены и дальше сокращать социальные программы, ибо приняли схему МВФ и обязаны выплачивать внешние долги, сделанные антикоммунистами. А до этого мы то же самое видели на Западе при власти социал-демократов. Они отказались от революции, приняли догмы рыночной экономики — и свернули «социальное государство», отняли многие завоевания рабочих. Сделали то, что правым было не под силу.

К чему же это может повести в России, где основные идеалы и стереотипы населения являются несравненно более общинными и уравнительными, чем в Польше и Венгрии? К тому, что возникнет реальная опасность полной утраты веры в демократический, ненасильственный способ решения социального конфликта, с потерей авторитета главными организациями оппозиции. Станет неизбежным резкий поворот большой массы людей к радикализму при полном отсутствии структур, способных возглавить революцию ненасильственную. И это может произойти обвальным, самоускоряющимся способом. Вряд ли власть удержится на краю пропасти и не прибегнет к насилию, которое будет детонатором. Получается, что отказ от революции создает в России угрозу бунта — вещь несравненно более страшную.

Есть ли выход из этого противоречия? История показывает, что есть — но выход всегда творческий, требующий больших духовных усилий. Речь идет о том, чтобы, отрицая революционизм, вобрать в себя назревающую революционную энергию и предложить такой механизм ее реализации, чтобы стала достижимой позитивная цель, но не на пути разрушительного бунта. Такой механизм в традиционном обществе Индии нашел Ганди — но люди видели, что речь идет о революции, а не о об иллюзорном «переваривании» английских колонизаторов. Такой механизм нашли палестинцы в виде принципиально ненасильственной, но упорной интифады. Это — примеры творчества конкретных культур. Россия — иной мир, и нам самим искать выход.

И все более опасным становится незнание. Как нашего собственного общества, так и того, что происходит в мире. Уже сегодня во многом из-за невежества политиков и их подручных запущены процессы, которые будут нам стоить огромных страданий и которые можно было остановить. А ведь как много уроков могли извлечь из трагической судьбы Алжира — богатой, почти европейской страны, где, как в лаборатории, создана гражданская война. А на Западе вырастают новые соблазны для наших подрастающих молодых радикалов, которых отталкивает от себя «цивилизованная оппозиция». Разрушение на Западе «социального государства» как часть всемирной перестройки, ликвидация левой идеологии, сдвиг стабильного «общества двух третей» к нестабильному «обществу двух половин», тотальная коррупция власти и невиданные спекулятивные махинации, приводящие к краху огромные страны масштаба Мексики — все это нарушает социальное равновесие. Отверженные утрачивают иллюзии и культуру борьбы «по правилам» и переходят к тому, что уже получило в социальной философии название — молекулярная гражданская война. То есть, парии (а среди них уже много интеллигентов) стихийно, через самоорганизацию, освоили теорию революции Антонио Грамши. Они начинают «молекулярную агрессию» против общества, ту войну, против которой бессильны полицейские дубинки и водометы. Пресса ежедневно приносит несколько сообщений об актах, которые можно считать боевыми действиями этой войны. В совокупности картина ужасна. Те, кого отвергло общество, поистине всесильны. Пока что они нигде не перешли к мести обществу, и их акты являются не более чем предупреждением — ведь зарин, который кто-то разлил в метро Токио, это весьма слабое ОВ.

Если соблазн мести такого рода будет занесен на нашу почву, он может принять характер эпидемии. И значительная доля вины ляжет на оппозицию, которая оставит молодежь без перспектив борьбы. Этого нельзя допустить. Перед нами огромное поле возможностей, и их поиск идет в гуще самых разных групп и субкультур. Тяжелой потерей будет, если организованная оппозиция откажется от этого поиска или начнет оживлять уже негодные в новой ситуации ленинские схемы.