Читаем без скачивания Статьи 1995-1997 - Сергей Кара-Мурза

Состояние творческих сил отражается в образах и метафорах, которые предлагаются как лозунги. В фундаментальной «Истории идеологии» сказано, что создание метафор — главная задача идеологии. Поэтически выраженная мысль всегда играла огромную роль в соединении людей, становилась поистине материальной силой. Вершинами такого творчества являются великие религии. Так, все христианские культуры пронизаны метафорами Библии. Похоже, что Запад и в его социальных учениях усвоил эту традицию метафорического мышления больше, чем Россия. Возможно, в силу дуализма западного мышления, склонности во всем видеть столкновение противоположностей, что придает метафоре мощность и четкость: «Мир хижинам, война дворцам!» или «Движение — все, цель — ничто!». Душой европейцы, наши троцкисты явно побивали своими метаформами тугодума Сталина, который больше напирал на русские пословицы. «Из ста лодок не построить одного парохода!» — вот поэтическое отрицание индустриализации нашей крестьянской страны. На интеллигенцию действовало.

Придя к власти, демократы вбросили в сознание целый букет метафор и просто подавили на время способность к здравому мышлению — всех заворожили. «Наш общий европейский дом», «архитекторы перестройки», «нельзя быть немножко беременной», «пропасть не перепрыгнуть в два прыжка», «столбовая дорога цивилизации», «коней на переправе не меняют» и т.д. И хотя все это товар с гнильцой, плотность бомбардировки была такой, что советская часть общества была подавлена. Она не ответила практически ничем, кроме наивной ругани. Часто блещет газета «Завтра», но это — не ширпотреб, в массы не идет.

Три сильные метафоры, направленные против демократов, были даны, как ни странно, диссидентами самих демократов. «Великая криминальная революция» Говорухина, «Мы целили в коммунизм, а попали в Россию» Зиновьева и «Убийство часового» Лимонова. Но, если разобраться, все они разоружают оппозицию, их внутренняя противоречивость — в пользу демократов. Возьмем афоризм Зиновьева: ведь он означает, что Россия и коммунизм — две разделенные сущности, так что можно целить в одно, а попасть в другое. Плохо, мол, прицелились, надо бы получше — и Россия осталась бы цела (на деле это все равно что сказать: целился в шинель, а попал в сердце).

А что значит «убийство часового»? Кто были часовые СССР? КПСС, армия, КГБ, Верховный Совет. Кто же из них убит? Члены Политбюро? Маршал Язов? Депутаты? Убиты миллионы трудящихся, которые этих часовых содержали и на них надеялись. Да, кое-кого из часовых обезоружили, подкупили или дали пинка под зад. Речь идет о сговоре, халатности или беспомощности. Причины этого надо понять, но метафора нас дезориентирует.

Возможно, наша оппозиция сможет найти иной путь к сердцу людей, обойдется без поэтических метафор и лозунгов — все на разуме. Хотя, думаю, лучше бы не отказываться от испытанного веками принципа и просто поработать в этой области. Пока что не только нет работы, а есть явное отторжение тех поэтических сил, которые предлагают свое участие.

Что же касается демократов, то этот прискорбный эпизод в культурной жизни России завершается. Кое-какие потуги еще делаются, Гайдар еще вымучивает свои образы горящего дома, из окна которого он выпрыгнул и ушибся. Явлинский еще катает свое глупейшее яблоко, но все это уже более нудно, чем Суслов. На идее рынка поэтики не создашь.

1995

Нужен ли нам венгерский вариант?

Один из вопросов, который многие переживают как внутренний конфликт (что может вести и к расколу в организациях) — отношение к революции. Допустима ли она вообще как средство решения главных социальных проблем? Если да, то в каких условиях? Могут ли такие условия возникнуть в России? Имеют ли право патриоты, желающие охранить свой народ от страданий, ответить на революцию радикального меньшинства, перехватившего власть КПСС, «симметричным» способом? Или они должны, как мать в древней притче, отдать дитя коварной и жадной женщине, но не причинить ему вреда? И что надо понимать под революцией, каковы ее отличительные признаки? По всем этим вопросам у нас после истмата каша в голове. Давайте для начала хоть упорядочим проблему, разложим ее по полочкам. Тогда многое нам подскажет просто здравый смысл.

Мы отличаем революцию от реформы, хотя граница размыта. Революция — это быстрое и глубокое изменение главных устоев политического, социального и культурного порядка, произведенное с преодолением сопротивления целых общественных групп. Это — разрыв с прошлым, слом траектории развития, сопряженный с неизбежным страданием подавленной части общества. Реформа — изменение бережное, производимое через диалог и поиск общественного согласия, без разрыва с прошлым и без разжигания конфликта, который позволил бы оставить недовольных без компенсации.

Насилие — обязательный инструмент революции? Вовсе нет. Это зависит от соотношения сил и доступа революционеров к государственной власти и СМИ. На наших глазах группировки Горбачева и Ельцина (название условное, но понятное) совершили ряд этапов революции огромных масштабов практически без насилия. Даже та кровь, которая уже пролита, не была реально необходима, а служила политическим спектаклем. Без насилия была совершена буржуазно-демократическая революция в Испании после смерти Франко. Заявления лидеров оппозиции, отрицающих революционный подход потому, что он якобы означает гражданскую войну — просто ораторский прием. Кое-кто подозревает, что эти лидеры тайно подрядились помогать нынешнему режиму. Зачем? Сейчас можно заработать более простым способом. Я думаю, что они отрицают революцию не из-за риска войны, а из каких-то более глубоких соображений, которые затрудняются сформулировать. Попытаемся это сделать сами.

Начнем с того, что революция — продукт европейской культуры Нового времени, который возник при ломке аграрной цивилизации как механизм изменения и перераспределения собственности и власти. Столкновения, которыми полна история аграрной цивилизации, не были революциями. Это были восстания и бунты (или целые религиозные и крестьянские войны), направленные на восстановление нарушенного традиционного порядка. Восставшие крестьяне никогда не претендовали на то, чтобы жить, как баре. Они выступали против «злого царя и злых помещиков» — тех, кто нарушал установленные традиционным правом вольности, захватывал общинные земли или душил податями. Революционеры, напротив, выступали за отмену старого порядка, за установление нового. Они отрицали традиционное право. Крестьяне воевали за общину — и против помещика, и против буржуазии (это четко проявилось во Французской революции). Помещик мог ужиться с общиной, при всех трениях и конфликтах, а буржуазия, возникшая как революционный класс, никак не могла.

Как механизм перестройки революция могла быть разработана только после Реформации и научной революции — тех изменений в культуре и мышлении, которые оправдали и даже сделали обязательным постоянное свержение авторитетов. Кант посчитал это выражением универсального закона и поддержал террор Французской революции: казнь короля была не просто оправдана, но и морально необходима. От философов той революции мы слышим буквально то же, что слышали от Карякина: при старом режиме не было общества и не было граждан, а было стадо рабов и подданных; лишь общественный договор соединяет свободных индивидов. Наши революционеры умолчали о том, что было сказано 200 лет назад: этот вид связи индивидов есть революция и террор. А договор — круговая порука гражданского общества, повязанного кровью.

В фундаментальной трехтомной «Истории идеологий», по которой учится западный интеллигент, читаем: «1789 г. построил необычную конструкцию — государство перманентной революции. Постоянная угроза со стороны старого режима заставляет современное государство непрерывно повторять революции. Вот небывалое изобретение 1789 года: соединение государства и революции, повторение революции ради государства… Полно глубокого смысла, что пришествие демократии как государства не могло произойти без развязывания гражданской войны. Гражданские войны и революции присущи либерализму так же, как наемный труд присущ частной собственности и капиталу. Демократия как государство стала всеобщей формулой для народа собственников, постоянно охваченного страхом лишиться собственности. Гражданская война есть условие существования либеральной демократии. Эта демократия предполагает, что этому «народу» угрожает множество рабочих, которым нечего терять, но которые могут все завоевать; она предполагает, таким образом, что в гражданском обществе, вернее, вне его, существует внутренний враг. Понимаемая таким образом демократия была ничем иным как холодной гражданской войной, ведущейся государством».