Итак, Карл считал Пардальяна своим единственным другом — насколько это слово вообще годится для определения того, перед кем преклоняешься и в ком видишь едва ли не рыцаря из легенды.
После долгих размышлений юноша решил этим вечером за столом говорить только о Виолетте; когда же он описал утреннюю сцену в повозке Бельгодера и объявил о своем твердом намерении отправиться наутро на постоялый двор «Надежда», то выяснилось, что в Пардальяне Карл нашел такого благодарного слушателя и такого превосходного советчика, о каком только может мечтать влюбленный. В течение пяти долгих часов Пардальян терпеливо слушал его, даже не пытаясь остановить поток бурных излияний. Когда же Карл закончил, то шевалье, осушив свой бокал, произнес:
— Любите ее вопреки всему, сударь! И будьте любимы! Дай вам Бог счастья! Цыганка или принцесса — какая разница; если вы ее любите — она звезда, которая указывает вам путь. Любовь, милостивый государь, это лучшее, что придумали люди, чтобы делать вид, будто жизнь их интересует!
С этими горькими словами Пардальян отправился спать, предварительно сообщив Карлу, что завтра утром он пойдет в трактир «У ворожеи» на улицу Сен-Дени, где и будет его ждать, чтобы узнать результаты визита к Бельгодеру.
Карл тоже ушел к себе, однако, разумеется, всю ночь не сомкнул глаз и на рассвете был уже на ногах; около семи часов он выскользнул на улицу… Юный герцог чувствовал, что его сердце полно нежной страсти… Дрожь охватывала Карла, когда перед его внутренним взором представал чистый и совершенный образ той, которую он любил всей душой.
— Вновь увидеть ее! — словно в бреду шептал он. — Вновь увидеть ее и сказать… но осмелюсь ли я?..
Пардальян же спал, как может спать человек, для которого сон в настоящий момент — лучшее занятие. Часов в девять он направился, как и обещал, в «Ворожею» — знаменитую харчевню, где некогда проказничал Рабле, где позднее собирались поэты Плеяды и где сходились нынче многие модные щеголи, привлеченные ароматным паштетом и красотой хозяйки.
Когда шевалье де Пардальян поднялся, не без тайного волнения, по четырем ступеням крыльца и уселся в темном углу большой общей залы, хозяйка с обнаженными по локоть руками и с розовым от отблесков пламени лицом внимательно следила за десятком бекасов и уток с болот, Гранж-Бательер, которые медленно вращались над огнем, покрываясь золотистой корочкой; овчарка с жесткой рыжеватой шерстью лежала, свернувшись, недалеко от очага и тоже наблюдала за дичью. Впрочем, вид у собаки был вполне сытый; она казалась вполне довольной жизнью и явно не желала ничего, кроме покоя.
Югетте, хозяйке трактира, было в ту пору немногим более тридцати трех лет — возраст, когда рубенсовская красота находится в самом расцвете своей пышности; но то ли счастливая натура Югетты уберегла ее от полноты, превращающей самых прелестных женщин в заурядных кумушек, то ли ее мудрость помогла ей взрастить цветок второй молодости быть может, более пленительной, чем первая, то ли, наконец, имелась еще какая-то причина, но Югетта выглядела не более, чем на двадцать шесть лет; ее фигура оставалась стройной, а черты лица были настолько тонки, что ей могли бы позавидовать самые благородные дамы; ее бархатистые глаза, наивные и нежные, всегда радостно сияли.
Вдруг рыжая собака, вздрогнув, повела носом; в ее золотисто-коричневых глазах мелькнуло смятение, и она вскочила, тихо рыча…
— Ну, старый Пипо, — сказала Югетта, — что случилось?
Пес ответил лаем, в котором звучали восторг, удивление и некоторое сомнение, а потом, неистово завиляв обрубком хвоста, стрелой бросился в общую залу. Югетта взяла стопку тарелок и тоже вышла из кухни, чтобы накрыть несколько столов, предназначенных для благородных посетителей…
В тот же миг она услышала счастливое повизгивание овчарки и увидела, что та крутится волчком, неуклюже подпрыгивает и наконец кладет голову на колени мужчине, который что-то нежно говорит собаке и ласкает ее. Югетта резко остановилась, пристально глядя на незнакомца. Глаза ее расширились. Она побледнела.
— Иисусе! — пробормотала она. — Да ведь это…
Тут шевалье поднял голову, и она узнала его.
— Это ты!..
Раздался грохот разбитой посуды: Югетта, всплеснув руками, выпустила стопку тарелок. Сбежались служанки. Хозяйка бросилась вперед, ее грудь вздымалась. Она проговорила слабым голосом:
— Боже мой! Господин шевалье… Это и впрямь вы?..
Пардальян живо поднялся, секунду с нежной улыбкой любовался красавицей, потом схватил ее за руки и, к великому удивлению прислуги, никогда прежде не видевшей, чтобы хозяйка позволяла подобные вольности, расцеловал в обе щеки.
— Мои визиты сюда всегда стоят вам двух или трех десятков тарелок! — смеясь, сказал шевалье, указывая на усыпавшие плитки пола осколки.
Югетта взволнованно рассмеялась.
— Да уж, — воскликнула она, — и вы, и ваш отец причинили нам немалые убытки… так что неудивительно, что господин Грегуар, мой достойный муж, с ужасом ожидал вашего появления…
— А как он поживает, добрый Грегуар? — спросил шевалье, стремясь изменить тему разговора.
— Господь принял его душу. Он умер семь лет тому назад…
Притворство простительно хорошенькой женщине. Воспользовавшись упоминанием о покойном супруге, Югетта дала волю слезам. Но трудно было сказать, что заставило ее плакать — потеря мужа или же неожиданное обретение шевалье де Пардальяна,
— Какого дьявола он умер? — спросил шевалье. — У него же было отменное здоровье…
— Именно, — сказала Югетта, вытирая глаза, — он умер оттого, что слишком хорошо себя чувствовал…
— А! Да… он был изрядно толст… я всегда предупреждал его, что дородность — штука опасная.
Они говорили, что называется, лишь бы не молчать. Югетта украдкой рассматривала Пардальяна; она отметила (возможно, не без задней мысли), что он не разбогател: по некоторым деталям, заметным только внимательному взгляду любящей женщины, — по слегка поношенному камзолу, по утратившим свежесть перьям на шляпе — она поняла, что хотя шевалье уже и не тот горемыка, которого она знавала когда-то, он, тем не менее, не стал и блестящим сеньором, как она было подумала.
— Вы помните, господин шевалье, — сказала она, — ваше последнее посещение «Ворожеи»?.. Тому уже почти пятнадцать лет… Это было в семьдесят третьем… Вы казались печальным… о, таким печальным!.. И вы не хотели открыть мне причину вашего горя…
Пардальян поднял занавеску на окне, у которого он сидел, и, немного побледнев, взглянул на фасад старого дома напротив постоялого двора.
— Там я с ней познакомился, — промолвил он с грустью, — там я увидел ее в первый раз…
