Как только гроб опустили в могилу и могильщик бросил на него первые лопаты земли, Бельгодер схватил Виолетту за руку и увел. Девушка следовала за ним, не сопротивляясь. В ее душе поселилась смертельная тоска. Ее ледяная рука подрагивала в руке цыгана. Была темная ночь. Город казался ей пугающей пустыней. Она шла, не сознавая, куда направляется. Однако в глубине ее наполненного мраком сердца жил светлый образ, который словно сопровождал ее, чтобы оберегать, и шептал ей, что она не одна на свете.
Этот молодой дворянин с нежным взглядом, с ласковым голосом… вернется ли он? Увы! Она не знала даже его имени… Но он смотрел на нее с такой братской жалостью, он был так прекрасен, так трогателен, когда появился в фургоне с охапкой цветов в руках! Виолетта трепетала при этом воспоминании, и ее печаль смешивалась с неосознанным и чистым волнением…
Да, он вернется… потому что сам так сказал!.. Завтра! Завтра утром она снова увидит его!.. И она вспомнила последние слова Симоны, несшие утешение ее маленькому сердечку:
— Этот молодой человек… он будет твоим спасителем… ведь он тебя любит!
— Быть любимой им! Какое счастье!
Вдруг девушка заметила, что они идут не на Гревскую площадь и не на улицу Тиссандери, где находился постоялый двор «Надежда».
— Куда вы меня ведете? — пролепетала она, охваченная страхом.
Цыган, ничего не говоря, сильнее сжал руку Виолетты и пошел быстрее. Он миновал дома на мосту и за рекой повернул налево; место было мрачное — злодей и его жертва находились в Ситэ!
Ситэ — Дворцовый остров — заканчивался двумя выступами: на западе это была земляная насыпь, на которую опирались первые конструкции нового, неоконченного моста (двадцать лет спустя именно здесь встанет бронзовый конь, несущий статую Генриха IV). На востоке же остров оканчивался участком земли за Собором Парижской Богоматери и архиепископским дворцом, где возвышались два дома, похожие на двух братьев, один из которых был прелестен, а другой — уродлив.
Первый — маленький, приветливый, нарядный; его украшали замечательные витражи, а над крыльцом виднелась перевитая зеленой гирляндой элегантная вывеска, на которой можно было прочитать довольно странные слова, намекавшие то ли на кузницу… то ли на какое-то давнее событие:
Постоялый двор «ЖЕЛЕЗНЫЙ ПРЕСС»
Другой дом был очень большой, с невыразительным фасадом, с прогнившими стенами, облезлый, растрескавшийся, с тускло мерцающими окнами. Он, казалось, вот-вот должен был рухнуть от ветхости и небрежения владельцев; от него исходила тоска и ужас; дверь с огромным бронзовым молотком придавала ему вид крепости… крепости, которая хранит чудовищные тайны.
Этого выступа-острова теперь уже нет — он исчез, подточенный терпеливыми волнами; на его месте — или рядом — сегодня стоит скромное низенькое здание, у подножия которого, как и тогда, плещется и грустит Сена, и которое, кажется, продолжает наводить страх на этот уголок Парижа… Здесь помещается городской морг.
Бельгодер, не выпуская руки Виолетты, на мгновение остановился было перед постоялым двором «Железный пресс», но затем, покачав головой, уверенно двинулся к соседнему зловещему зданию.
— Где мы? — спросила Виолетта, испуганно озираясь.
Бельгодер, вместо ответа, ударил по двери тяжелым бронзовым молотком.
— Я боюсь! О! Я боюсь!.. — простонала девочка.
Тяжелая дверь бесшумно отворилась. Виолетта хотела убежать, но цыган крепко держал ее; через секунду она оказалась в просторном, едва освещенном вестибюле, выложенном плитами; посреди стояли два человека в масках с обнаженными кинжалами у пояса.
— Где я? Где я? — лепетала бедняжка.
— Вот малышка, которую я, Бельгодер, должен был привести. Я ведь не ошибся? — спросил цыган.
— Не ошибся, — ответил один из стражей и в то же мгновение набросил на голову Виолетты мешок из черной ткани, затянув его лентой на шее. Безмолвная, покорная, парализованная таким ужасом, который сковывает только в кошмарном сне, Виолетта почувствовала, что ее приподнимают и несут неизвестно куда!.. В это время второй гигант в маске протянул Бельгодеру тяжелый кошелек:
— Вот сто золотых дукатов, которые ты просил…
— Это не я просил, — проворчал негодяй. — Это господин герцог сказал мне: десять кошельков, и в каждом по десять дукатов…
— Господин герцог? — удивленно спросил человек. — Ты хочешь сказать — принц?
— Герцог, принц, как вам угодно. Важно, что я свою работу сделал.
— Это верно. Бери свое золото и проваливай! Хотя нет, погоди, приятель! Если ты не хочешь, чтобы тебе вырвали язык или живьем содрали с тебя кожу, ты ни одной живой душе не расскажешь о том, что ты сегодня сделал… И еще один совет: постарайся никогда больше не появляться возле этого дома… А теперь — пошел вон!
Цыган, насмешливо улыбнувшись, низко поклонился, попятился к выходу и растворился в ночи.
На Соборе Парижской Богоматери пробило десять часов. Бельгодер давно уже исчез. В это время мэтр Клод подошел к таинственному дому и тоже ударил в дверь бронзовым молотком. Она бесшумно растворилась, и палач ступил в вестибюль — туда, куда совсем недавно, трепеща, входила его жертва.
Двое в масках, несомненно, узнали его, так как один из них, сделав Клоду знак следовать за ним, провел посетителя внутрь дома. Несомненно также, что мэтр Клод и прежде бывал здесь, так как не выразил никакого удивления увиденным.
А там, между тем, было чему изумляться.
Внутри этот безобразный дом с ветхим фасадом и с запыленными и почерневшими стенами являл собой сказочный дворец восточного владыки, череду просторных, обставленных с изысканной роскошью комнат, которые вели в великолепный зал, в глубине которого под балдахином возвышался золотой трон изумительной работы…
Потолки во всех покоях были расписаны фресками, высокие стены покрыты полотнами Приматиче, Тинторетто, Карраччи, Рафаэля, Корреджо, Веронезе; тщательно подобранные поставцы, восхитительная обивка кресел, благородный мозаичный паркет, роскошные драпировки, сверкающие коллекции оружия оставляли ощущение подавляющего великолепия и — вместе с тем — строгого вкуса…
В тронном зале в двенадцати массивных золотых канделябрах горело по двенадцати восковых розовых свечей, мраморные колонны чередовались с колоннами из яшмы, в огромных вазах из порфира стояли гигантские букеты ярких цветов. Арабские ковры, шестьдесят кресел с очень высокими спинками (все с резными тиарами, с выгравированной буквой «Ф» над скрещенными ключами), мраморные статуи между колоннами составляли фантастическое убранство зала, словно явившееся из сновидения. Все эти сокровища, подобные сокровищам «Тысячи и одной ночи», охраняли двадцать четыре латника, молчаливые, неподвижные, с алебардами в руках; двенадцать слева от трона и двенадцать справа.
