промежность, щипать за бёдра, срать на голову, что ты там ещё любишь…
— Ах, ты… — Лирания попыталась отвесить мне пощёчину, но я перехватил её руку и вывернул назад и вверх. Жёстко, до боли, заставив выгнуться и встать на цыпочки.
— А вот ни хрена, — сказал я, успокаиваясь. — Я не ты. Я не позволяю себя бить.
Выпустил руку, оттолкнул. Она споткнулась, упала на кровать, уставилась на меня оттуда своими странными магическими глазами. Блин, да что со мной творится? Ещё немного, и я бы её ударил. Чёрт бы побрал гормононасыщенную подростковую психику.
— Лирания, — решил я всё ж извиниться, — не хотел…
— Иди сюда, — сказала она неожиданно глубоким грудным голосом, от которого у меня что-то завибрировало внутри. — Молчи. Просто иди ко мне.
Она рвёт с себя рубашку, открывая кровоподтёки на груди, и задирает ноги, стягивая с них штаны.
— Ты это…
— Иди, я так хочу! Ну!
И я пришёл, конечно. Моему телу шестнадцать, и плевать оно хотело на этику отношений и на то, что будет потом.
А потом она лежит молча, не одеваясь, смотрит в потолок. Я сижу рядом, рассматриваю — худые бёдра, узкий таз, небольшая, но красивая грудь, выпирающие рёбра, впалый живот с продолговатым пупком. И синяки. На груди, руках, животе, внутренней поверхности бёдер. Как будто кто-то хватал кожу, изо всех сил сжимал пальцами и выкручивал её до багровых кровоподтёков. Не «кто-то». Я знаю, кто. Он больше никому так не сделает, но он не последний на её жизненном пути. Наверное.
— Я ненавижу себя, — говорит она тихо и скучно. — Ненавижу это тело.
— Оно красивое, — не соглашаюсь я.
— Особенно за это. Иногда мне хочется изуродовать себя так, чтобы ни одна сволочь на меня больше не посмотрела.
— Сволочам неважно, как ты выглядишь. Они питаются не красотой, а болью.
— Я тоже ей питаюсь.
— Они питаются чужой.
— Без разницы. Я понимаю, какая я дрянь, и ненавижу себя за это. Меня от себя тошнит. Иногда буквально. Я не скинулась до сих пор только из-за Оньки. И ещё немного из-за тебя. Не хотела расстраивать, ты столько регенератора на меня перевёл…
— Ещё есть немного, — я потянулся к одежде.
— Не надо, само заживёт. Небольшая память о Тамэе. Ты ведь его убил?
— Да.
— Так я и подумала.
— Но не из-за тебя.
— Я знаю. Просто хотела сделать тебе больно.
— У тебя получилось.
— Мне не стыдно. Я бессовестная. Он плохо умер?
— Не хуже, чем жил.
— Тогда почему мучаешься? Когда ты застрелил кланового на Средке… Да тебе патрона было жальче, чем его!
— Вряд ли я смогу объяснить это тебе.
— А ты попробуй.
— Он был мерзким говном, его ничуть не жаль. Но не моё дело решать, кому сдохнуть. Моё — спасать жизни.
— Почему?
— Долго объяснять. Считай, что я однажды так решил. Но дело не только в этом.
— В чём ещё?
— В моём мире был такой народ — монголы. Однажды завоевали половину тогдашнего мира, потом всё просрали, ну, как обычно. Те ещё были живорезы, если честно, но не без понятий. Так вот, по их закону, самое страшное преступление — обман доверившегося. Если так сложится, что твоим гостем станет убийца твоих детей, — терпи, скрипи зубами, улыбайся. Если на него нападут, защищай даже ценой жизни. Ты впустил его в дом, он доверился тебе, ты обязан. В следующий раз можешь удавить собственными кишками, но не сейчас.
— Вот оно что…
— Тамэй доверился мне. Нам. Нашей корпе. Мы взяли обязательства защищать его. Не судить за то, что он натворил, не выносить приговор и приводить в исполнение. Я был обязан его спасти. Но не выдержал и убил.
— Это для тебя так важно? — Лирания села на кровати и посмотрела мне в глаза. — Почему? Ты же не этот, как его… Могонь?
— Монгол.
— Плевать, ты понял.
— Важно не то, что я сделал. Важно, каким я стал.
— И каким?
— Человеком, который может поступать вот так. Решать, кому жить, а кому умереть. Решать за других, как им жить. Делать всякие мерзости, потому что так надо. Я вдруг стал кем-то другим.
— Знаешь, Док, — Лирания звонко похлопала меня узкой ладошкой по голому плечу, — ты просто повзрослел.
Глава 5. Преступник реализует мечты обывателя
— От тебя пахнет, как от Оньки, — морщит нос Нагма.
— Конфетами и соплями?
— Лиранией!
— Брата не надо нюхать, — сообщаю я внушительно, — брата надо кормить! Осталось у нас что пожрать?
— Есть пока. Но я съела всё сладкое, и мне грустно, что нельзя сходить в автомат.
Я запретил ходить в соседнюю башню. Хотя поиски Тамэя пока не перешли в активную фазу, появляться там небезопасно. Мы закупились, чем могли, закрыли переход, и Кери отключил привод двери. Понятно, что службу безопасности это не остановит, но у нас будет небольшая фора.
— Как ты думаешь, сестрёнка, я хороший человек?
— Самый лучший! Во всём мире! И всех мирах! Нет никого лучше тебя! — Нагма и на секунду не задумалась.
— Спасибо, — ответил я серьёзно. — Здорово, что ты так думаешь.
— Я это знаю! — кивнула она важно. —Ты из-за Тамэя расстраиваешься, да?
Нагме двенадцать, но у неё отличный слух, и соображает она хорошо. А уж чувствует других людей и вовсе поразительно. Скрыть от неё что-то невозможно. Аллах, может, и не смотрит её глазами, как раньше, но определённо слегка подглядывает.
— Да, из-за него.
— Он был плохой. Онька говорила, обижал Лирку. Ты же его убил, да?
Я же говорю, девочка-рентген.
— Да, колбаса. Так вышло.
— Жаль, что это пришлось сделать тебе. Ты добрый. Добрые не должны убивать.
— А какие должны?
— Специальные. Как дядя Слон. Он не добрый, ему несложно.
— Боюсь стать как он, — поделился я.
— Нет, ты не станешь как он.
— Почему ты так уверена?
— Потому что Аллах иногда смотрит твоими глазами. А ещё… — она замялась.
— Что, плюшка?
— Только ты
