Читаем без скачивания Проклятие двух Мадонн - Екатерина Лесина

Евгения Романовна густо покраснела и, схватившись за грудь, прошептала:

– Боже мой… сердце…

– Сердца у тебя никогда не было, – парировал Дед. – А для всех в первый и последний раз объясняю, я не в маразме, я прекрасно понимаю, что речь идет о сделке, и вполне доволен ее условиями, прочие же вещи вас не касаются.

– И когда свадьба? – поинтересовалась Любаша. – Или вы гражданским будете?

– Недели через две. – Дед обвел собравшихся внимательным взглядом. – Думаю, отпразднуем в узком семейном кругу… хотя, если Сашенька хочет, то…

– Нет, спасибо. – Лучезарная улыбка, почти влюбленный взгляд – еще немного, и Игорь поверит в искренность чувств – и в подтверждение серьезности намерений жениха жемчужное ожерелье. Белые бусины влажно поблескивают, и хочется пощупать, убедиться, что они и вправду живые, теплые… настоящие.

Да, пожалуй, единственное, что здесь настоящего, это ожерелье, Дед специально заказал, правдоподобности ради.

Молчание, затянувшаяся пауза… Любаша разглядывает ногти, тетушка Берта нервно мнет кружевной платочек, мать сидит, вцепившись в Васькину руку, бледна и растеряна… Васька хмурится, Евгению Романовну прямо-таки трясет от злости, но при всем этом перечить Деду она не осмеливается.

– Свадьба – это ведь хорошо! – Ольгушка отбросила волосы назад. – Хочешь, я помогу тебе выбрать платье?

– Платье, господи, какое к дьяволу платье! – Василий пнул кресло. – Твоя жена – дура!

– А ты – хамло. – Игорю этот разговор был заранее неприятен, но избежать его не представлялось возможным. Впрочем, разговоров предстоит много, Васька – так сказать, первая ласточка, потом придет мать и тетушка Берта, и Любаша… и сестры ее, которые завтра подъехать должны.

– Нет, ну ты скажи, он и вправду решил на ней жениться? – Васька присел на стул и, достав из кармана щегольской брегет «под старину», постучал ногтем по корпусу. – Восемьдесят лет, в могилу пора, а он жениться…

– А не спеши хоронить.

– Ага, у нас есть еще здесь дела… песня такая есть, – пояснил Василий. – Нет, Гарик, ты вообще понимаешь, что происходит?

– Я понимаю, что это не наше с тобой дело.

– Не наше? – Василий удивленно приподнял бровь. – Ты что, и вправду настолько туп или просто делаешь вид, будто тебе по фигу? Да хотел бы трахать эту суку, трахал бы… хотя крупно сомневаюсь, что у него еще стоит… но жениться-то зачем?

– Сходи спроси.

– И выслушать чушь о Мадонне? Да Дед в маразм впал!

– Не ори.

– Боишься, что услышит? Ну да, конечно, ты ж у нас честный… – Однако Васька все-таки чуть сбавил тон. – Или думаешь, что на брачном ложе сдохнет поскорее? А деньги все тебе оставит… ты ж у нас любимчик. Только вот, Гарик, ошибаешься, эта сука быстро старика к рукам приберет, приголубит, приласкает, и вот уже вместо старого завещания – новое… или даже без завещания, жена-то – наследник первой очереди, а мы с тобой так, дальняя родня…

От распиравшей его злобы Васька начал краснеть, некрасиво, неровно, багровыми пятнами, которые появлялись на шее, выползая из-под белого воротничка рубахи, подымались вверх, на выбритые щеки, резко очерченные скулы и высокий лоб.

– Ну чего смотришь? Делать что-то надо…

– Что именно?

– Не знаю, – Васька поскреб переносицу. – А если объявить его недееспособным? Ну понятно же, что в таком возрасте только полоумные и женятся… и мания его… ну подумаешь, похожа… да я на любой трассе таких «похожих» десяток раскопаю, и дешевле выйдет. Или с ней что-нибудь… поговори, дай понять, что ловить тут нечего, пусть убирается, пока… – Васька осекся и, нервно улыбнувшись, поспешно добавил. – Ну… или еще денег предложить можно.

К вечеру Игорь тихо ненавидел всех: и Деда с его безумной идеей, и белобрысую, которая дала себя уговорить на эту авантюру, и себя самого, но более всех – собственных родственников.

Жадность. Зависть. Злоба. Деньги, которые на глазах уходят «из семьи», и всеобщая убежденность в том, что нужно что-то делать… и делать должен именно Игорь.

– Это абсолютно невозможный брак, – доказывала мать, то и дело прикладывая к глазам надушенный платок. – Нужно как-то повлиять… семья ведь против…

– Против, категорически против, – вторила тетушка Берта, обмахиваясь любимым веером. – Она же содержанка!

– И сумасшедшая, – поспешно добавила Евгения Романовна. – Она лечилась в том же… заведении, что и Ольгушка.

Слушать это было невыносимо тяжело, но Игорь слушал, вникал, продирался между словами и пытался уловить запах той, настоящей ненависти, что способна подтолкнуть к убийству. И в то же время сама идея начинала казаться все более несостоятельной.

С чего Дед решил, будто Марту убил кто-то из семьи? Кто? Матушка и тетя Берта? Бред. Они уже не молоды, но…

Но держат себя в форме, спортзал, бассейн, даже здесь ежедневные пробежки… пожалуй, физически они способны были бы. Господи, о чем он думает? Подозревает родную мать в убийстве? Но кто тогда? Васька? Любаша? Евгения Романовна?

Или все же кто-то посторонний? Тогда белобрысой ничего не угрожает и спустя две недели она, получив обещанный Дедом гонорар, уедет, а в дом вернется утраченное спокойствие.

А если Дед прав, то… от конкурентов принято избавляться.

– Игорь, твое равнодушие меня убивает! – заявила сегодня мать, и он подумал, что если кого здесь и убьют, то глупую и жадную Александру… но спустя пару часов выяснилось, что он ошибался.

Левушка

Когда Любаша не пришла, Левушка не удивился, хотя испытал некоторое разочарование, ему хотелось поговорить об истории, кладах и странных картинах, которыми одержим Любашин дед. И еще понаблюдать за самой Любашей, представить, что, возможно, когда-нибудь она перестанет считать его забавным и начнет воспринимать всерьез.

А она не пришла. Обидно. Именно эта необъяснимая детская обида и погнала Левушку из дома, он только представил, что будет весь вечер сидеть в тоскливом одиночестве, которое отчего-то прежде совсем не тяготило, а теперь вот навалилось, и, схватив куртку, выскочил на улицу. Сквозь полупрозрачные сумерки проглядывала кособокая луна, бледная, блеклая и неприятная с виду. Все вокруг виделось неровным, дрожащим, будто бы сквозь задернутое дождем стекло смотришь.

Он и сам не заметил, как свернул на узкую тропинку, ведущую в сторону развалин церкви, просто шел себе и шел, и очнулся лишь на том самом месте, где в прошлый раз встретил Любашу. Вон и черной дырой в снытево-крапивной стене вытоптанный ими проход, обломанные стебли и… глупо лезть внутрь, особенно теперь, когда почти стемнело. Левушка и не собирался лезть, а фонарик достал ну просто на всякий случай – темноты он жуть как не любил.

Желтое пятно переползало с листа на лист, коснулось земли, потом, всполошенное резким птичьим криком, метнулось в сторону, замерев на серой ребристой подошве… рисунок елочкой, на носке полустертые шипы, между которыми застрял круглый камешек, на пятке трещина. Левушка закрыл глаза, потом открыл – подошва не исчезла.

Уже позже, вспоминая, он пытался уловить тот момент, когда понял, что в зарослях лежит именно Любаша. По кроссовкам? Тем самым, в которых она была днем, светло-серым, фирменным, с чуть поистертым, поношенным верхом и грязно-белыми шнурками. Наверное. Кроссовки он разглядел первыми, это уже потом и темные джинсы, задравшиеся, обнажавшие тонкие щиколотки, и руку, вцепившуюся в жесткий травяной хвост.

И залитое чернотой лицо. Кровь. Липкая, еще теплая и живая, оставалась на коже… тихий вздох, разорвавший тонкую пленку на губах.

Жива. Дрожащими руками нащупать пульс, испытывая неуместную неловкость, расстегнуть рубашку и, приложив ладонь к груди, убедиться, что сердце стучит, пусть неровно, но стучит.

Поднять ее на руки, не такая тяжелая, как он опасался, напротив, тонкокостная, хрупкая, беспомощная. Больше всего Левушка боялся, что она умрет прямо у него на руках, и еще споткнуться, упасть вместе с нею, но все одно бежал, подошвы скользили по мокрой от росы траве. А рукам было скользко от Любашиной крови.

В больнице ему сказали, что и Любаше, и ему крепко повезло… что еще бы полчаса… или удар чуть ближе к сердцу… или лезвие пошире…

Левушка слушал и кивал, добавляя к этим причинам иные: например, если бы у него не нашлось фонарика… если бы он не вышел гулять… если бы не догадался перевязать рану… если бы Михаил, Левушкин сосед, не успел починить машину и пришлось бы вызывать «Скорую»… если бы больница находилась чуть дальше.

Причин было бесконечное множество, и все перечеркивалось одним-единственным словом: «повезло».

– Ну, ты это, как? Молодец, что позвонил. – Петр в белом халате поверх куртки выглядел нелепо. – Говорят, что выкарабкается. Молодая, сильная… и ты молодец, не растерялся.

Левушка кивнул. Говорить сил не было, его трясло, будто бы от болезни. Одежда в крови… переодеться надо… а не во что. Хотя бы руки вымыть. Кровь воняет, почему он прежде не замечал, насколько сильно воняет кровь?