в соседней комнате.
Прошло много недель, прежде чем врач разрешил мне покинуть палату, и я первым делом направился на Карлсгассе, 12. Уже стояло лето, женщины продавали на улицах груши и абрикосы, а к сезону вишен я не успел.
Я чувствовал невероятную слабость и шел, опираясь на трость. На мосту мне пришлось сделать остановку и отдохнуть, так что дорога до Карлсгассе заняла у меня целый час. На этот раз я спокойно и уверенно поднялся по лестнице, без страха и замирания сердца. Я не боялся встреч с жильцами. Сегодня у меня не было необходимости напоминать жене обер-лейтенанта о ее давнишнем знакомстве с моей сестрой и ждать, пока она соизволит об этом вспомнить. Я был лучшим другом фельдфебеля, я имел право знать все, что она знала о его последних днях.
Я позвонил. Служанка, отворившая дверь, была мне незнакома. Я спросил, могу ли я видеть госпожу. – Ее нет дома, прозвучало в ответ, зато господин здесь.
Девушка провела меня в соседнюю комнату, и я вступил в гостиную, из которой в прошлый раз доносились детский смех и голос фельдфебеля. Пианино стояло перед окном, и я кивнул ему, как старому знакомому.
В гостиной были двое людей, которых я не знал. Гладко выбритый господин, листавший художественный альманах и с первого взгляда вызвавший у меня сильнейшую антипатию, и дама, с хмурым видом сидевшая на диване.
Я поздоровался, но оба лишь рассеянно кивнули в ответ, не удостоив меня даже взглядом. Гладко выбритый господин закурил сигарету. Затем отворилась дверь, и навстречу мне вышел мужчина с каштановой эспаньолкой.
– Я бы хотел видеть господина обер-лейтенанта Хаберфельнера, – сказал я.
– Ах, обер-лейтенанта Хаберфельнера! – сказал господин с козлиной бородкой. – Он уже давно здесь не живет, он уехал.
– Уехал? Куда? – спросил я, озадаченный и безгранично разочарованный.
– К сожалению, это мне неизвестно. В какой-то другой гарнизон. Кажется, в Рейхенберг. Или в Терезиенштадт.
Затем он принялся расспрашивать меня о некоторых из наших офицеров. Он тоже служил в полку, он знает там всех. – «Не собирается ли старший полковой врач Гавлик на пенсию? Ведь, если я не ошибаюсь, он служит уже почти сорок лет?»
– Тридцать семь, – поправил я машинально, продолжая думать лишь о том, что никогда больше не увижу женщину, которую искал.
– Травма? – спросил господин с бородкой, указав на мою трость. – Сломали ногу?
– Нет. Болел тифом.
– Ах, тифом. Неудивительно. Питьевая вода – сущая отрава. Куда смотрит муниципалитет? Ну, тогда до свидания.
Выйдя из квартиры, я увидел на двери латунную табличку, которую прежде не заметил. «Доктор Эрвин Шебеста, зубной врач», – значилось на ней, а ниже были указаны часы приема.
Мы никогда не узнаем, что пережил фельдфебель Хвастек в свой последний приход в дом обер-лейтенанта. Возможно, и даже более чем вероятно, что с того раза он вообще больше не видел эту пару и взялся за оружие, потому что заблудился в своем прошлом и не смог найти или не захотел искать выход. Кто знает? Я пытался навести справки в «Картечи», но безуспешно. Фрида Гошек больше там не появлялась. Теперь, как мне сказали, она работает на картонажной фабрике в одном из дальних предместий – в Либене или Каролинентале. Товарищи фельдфебеля, видевшие его незадолго до самоубийства, не смогли сообщить мне ничего вразумительного. Они смотрели на его смерть совсем другими глазами, нежели я. Следовать по тайным, извилистым тропкам человеческой души – не в характере чешского солдата. Они предпочитают простые, ясные и трогательные любовные истории с серьезным концом, какие каждый из них переживает по нескольку раз в жизни. Подобными историями изобилуют их песни. Так и из смерти фельдфебеля Хвастека они сделали трогательную, нежную и довольно банальную любовную историю. Они рассказывают, что он покончил с собой, когда узнал, что Фрида Гошек изменила ему с капралом саперов. Писарь из батальонной канцелярии намалевал его портрет, который потом долго висел в пивном зале «Картечи», прикрепленный к стене канцелярской кнопкой. На ней были изображены фельдфебель и Фрида Гошек, слившиеся в объятиях, щека к щеке, влюбленная пара. Вокруг них был изображен венок из пылающих сердец и переплетенных рук, а на заднем плане виднелись заляпанные пивом и подливкой для жаркого башни, крыши и шпили города Праги.
«Господи помилуй!»
В ту пору, когда в России полыхала гражданская война, когда белые полки генерала Деникина держали фронт между Киевом и Харьковом, а с востока Москве угрожал адмирал Колчак, в ту пору председателем Всероссийской Чека был Дзержинский. Его давно нет в живых, и когда сегодня о нем заходит речь на Западе, его называют не иначе как человеком без сердца, кровопийцей, хладнокровным и беспощадным убийцей. Действительно, в те дни в Москве пролилось много крови. Ежедневно в здание Чека приводили подозрительных, а несколькими днями позже их трупы вывозили оттуда в закрытых грузовиках и закапывали в неизвестном месте. Контрреволюционеры, заграничные эмиссары, спекулянты, саботажники, белые офицеры, эсеры, обыватели, преступившие закон, чтобы себя прокормить, грабители и мелкие воришки – всех их ждала одна и та же участь. Их ставили лицом к стене, ледяное дуло револьвера прикасалось к их затылку: вздох, вскрик или проклятие сквозь зубы – и в следующую секунду все было кончено. Среди жертв Чека попадалось и много невиновных. Но что означают эти слова: вина и невиновность? Каждый поступает в соответствии с тем законом, который вложил в него Господь. Каждый делает то, что должен делать.
Плененная царица спросила однажды в Екатеринбурге одного из своих стражей, офицера Красной армии, прежде служившего в уланах императорской гвардии: «Ради Христа, почему вы это делаете? Зачем вы стали большевиком? Вы, бывший гвардейский улан!»
Он вытянулся перед ней в струнку, она для него по-прежнему была царицей.
– Долг! – ответил он. – Долг! Вы сами воспитали его в нас.
– Но в то время вы выполняли свой долг перед царем, а сейчас – перед Лениным!
– Народ, – сказал бывший гвардейский улан и приложил руку к козырьку фуражки, – народ соизволил этого захотеть, а, значит, так тому и быть.
Долг! Феликс Эдмундович Дзержинский, председатель Всероссийской Чека, выполнял свой долг и ничего, кроме долга. Народ соизволил этого захотеть.
Он не был заурядным человеком. Он родился в семье польского мелкопоместного дворянина, в юном возрасте прибыл в Россию, получил образование и стал коммунистом. Он читал немецких философов Шеллинга и Шопенгауэра и великих писателей всех стран: Бальзака, Гамсуна, Тургенева и Достоевского. Он цитировал наизусть стихотворения Верлена и Бодлера. Он играл на виолончели.
