Читаем без скачивания Девочка, которой всегда везло - Зильке Шойерман

Из телевизора до меня доносилась громкая переливчатая музыка, потом чей-то властный голос произнес нечто не вполне вразумительное. Продолжая сидеть на краю ванны, я оттянула кончик бюстгальтера, запустила в левую чашечку лифчика палец и принялась его кончиком описывать окружности вокруг соска. Я наклонилась немного вперед, чтобы видеть только одинаковые лимонного цвета кафельные плитки пола, и подумала обо всех мужчинах, с которыми мне пришлось переспать. Все они — от первого до Рихарда — были намного старше меня. Наверное, все дело было в том, что, когда я, студентка отделения истории искусств, приехала в Рим, в моде была своеобразная геронтофилия, мужчины в возрасте от сорока до шестидесяти имели явное преимущество перед нашими ровесниками, студентами академии, этими попугаями с волосами, выкрашенными в зеленые и оранжевые тона.

Было слышно, как в скважине замка повернули ключ, потом раздались шаги; Кай из прихожей прошел мимо меня, потом остановился и вернулся, секунду мы безмолвно смотрели друг на друга. Он сказал, что вернулся для того, чтобы выключить телевизор. Я ответила, что это правильно. Он сделал еще шаг, потом остановился, мы оба прислушались. Были слышны крики, вой полицейских сирен, визг женщин и детский плач — весь пошлый набор фильма экшен. Потом Кай, словно став частью этого фильма, с лицом, искаженным дикой решимостью, сделал шаг, схватил меня за запястье и буквально сорвал с края ванны. Я — совершенно ошарашенная — уставилась ему в лицо, мне показалось, что на мгновение я взлетела в воздух. Последнее, что я видела вполне осознанно, — это лимонные плитки кафеля, ненакрашенный ноготь большого пальца ноги и носок ботинка, вещи совершенно обыденные, ничем не отличающиеся от прочих, запечатлелись в моем мозгу как единый законченный натюрморт, навсегда слившись друг с другом, мелочь, но в тот момент она имела для меня невероятное значение. Я вдруг почувствовала, пока Кай нес меня в гостиную, что сопоставимые акты случайного соития могут повторяться в самых разных ситуациях, я увидела почти упущенный было шанс, что моя жизнь, бывшая до этого рыхлой последовательностью никак не связанных друг с другом событий, сможет каким-то непостижимым образом стать единым целым.

Держа меня на руках, Кай, осторожно, стараясь не ушибить, вошел в гостиную, и, весьма спортивно опустившись на колени, подобрался к телевизору, и носком ботинка — правда, не без усилий — выключил его. В гостиной он принялся рыскать глазами по комнате, знакомой ему до последнего уголка, но он искал место, не имевшее личной истории, место, куда можно было бы меня положить. Он медлил, делал то шаг вперед, то шаг назад, положение было пока не проигрышным, но, во всяком случае, в нем не было ни капли эротики, и в любой момент оно грозило завершиться полным провалом. Я сильно напряглась, и Кай это сразу почувствовал и из беспомощности, не имея никакой альтернативы, решил, что любовью мы займемся на полу. Он не стал класть меня на пол, мы опустились вместе, причем он, стоя на коленях, продолжал держать меня на руках. Он пошатнулся, и я буквально бросилась на него, всей тяжестью повиснув у него на плечах и вернув ему надежную точку опоры, я обвила руками его шею, уперлась головой в грудь, и мы наконец приземлились, и, как только это произошло, я потянулась к нему и поцеловала. Целуясь, мы лежали вытянувшись на боку лицом друг к другу в весьма нерешительной позиции — на полу, тела наши были освещены скудным светом стоявшей у дивана лампы. Он оторвался от моих губ, чтобы приподняться и сорвать с себя одежду. Я не стала ему помогать, просто смотрела, как он это делает, и в тот момент, когда он снял с руки часы, в квартире наверху бешено залаял пес, то был хриплый неистовый лай, не желавший прекращаться, пес продолжал лаять, когда я провела рукой по спине, ребрам, талии и бедрам Кая. Почему-то я перестала слышать лай — мы оба тяжело и трудно дышали, в ушах у меня появился звон, как будто я нырнула глубоко под воду и шла ко дну, перед которым, неизвестно почему, не испытывала никакого страха.

Я перестала понимать, где мы находимся, окружавшему нас пространству не было до нас никакого дела; всей кожей я чувствовала пронизывающий невыразительный оцепенелый взгляд стен, переставших обнимать чье-то жилье, ставшее теперь всего лишь сценой древнего как мир ритуала. Мы не устали или, наверное, не хотели кончать, чтобы не думать о последствиях, мы не хотели, чтобы вожделение и радость стали воспоминанием, ибо кто поверит во вспоминаемую радость, и мы оставались во власти поля, то швырявшего нас в объятия, то отталкивавшего друг от друга, все это упоение продолжалось до тех пор, пока какая-то неведомая сила одним махом не выключила нас — мы кончили. Пес продолжал лаять. Мы лежали на полу щека к щеке, его волосы падали мне на лицо, веки мои подрагивали, сквозь них я сбоку видела слипшиеся от пота волосы на его груди; наверное, все это продолжалось очень недолго, так мне, во всяком случае, казалось, все шло быстро, мощно, без пауз. С нежностью это взаимное обладание имело очень мало общего.

Нет, с нежностью здесь не было решительно ничего общего, хотя, как ни странно, это слово не выходило у меня из головы. Однако именно сейчас, когда мы лежим, тесно прижавшись друг к другу, и вся нервозность улетучилась неизвестно куда, я начинаю понимать, что заняло ее место. Я твердо верю, точно так же как я — и сейчас окончательно в этом убедилась — всегда верила, что только я смогу подарить ему покой, этот невероятный покой и удовлетворение, каковые он сейчас, лежа рядом со мной, буквально излучал и которые — как мне кажется — не имеют ничего общего ни со знанием, ни с надеждой, но существуют вне времени и пространства, уничтожая темное, рвущее сердце одиночество, навсегда изгоняя тоску неразделенного бытия. Эта, неожиданно злым голосом произносит Кай, проклятая дворняга.

Эта проклятая дворняга, повторяю я почти шепотом, тихо и недоверчиво — он знает собаку, и не только собаку, он, вообще, отлично знает всю ситуацию, он спит с женщиной, и, как нарочно, лает собака, проклятая дворняга — это знание, эта его осведомленность причиняет мне — для которой здесь все внове — такую боль, что я начинаю плакать. Что случилось? — спрашивает он, он озабочен, он даже уничтожен, я прошу его принести стакан воды, за которым он босиком бросается на кухню. Когда он возвращается, я уже лежу на диване и пялю глаза в потолок, подвигаюсь в сторону, чтобы освободить Каю место, потом еще немного, он вытягивается рядом со мной, мы лежим неподвижно, приникнув друг к другу, он обнял меня руками, и тихая бредовая сила заставляет меня безостановочно и беззвучно плакать.

Проснувшись, я чувствую какое-то неудобство, комната погружена в темноту, я осторожно приподнимаю голову: на маленьком столике у дивана стоят два бокала вина, темного, как львиная кровь, один бокал полупустой, второй — полный, я перевожу взгляд выше, Кай сидит в противоположном конце гостиной за обеденным столом и работает. Перед ним разложены папки, карандаши, под рукой поднос с чашкой и чайником. Я слышу его дыхание, почти неслышное, оно действует на меня успокаивающе.

Кай поворачивает ко мне голову и улыбается, говорит, что я очень беспокойно спала, что он проголодался. Пойдем поедим, предлагает он, здесь недалеко есть бистро, оно еще открыто. Который час, спрашиваю я, и он отвечает: около двух, потом вскакивает и, не дождавшись моего ответа, бежит в ванную, слышно, как из крана бежит вода. Я подхожу к обеденному столу, за которым сидел Кай. На столешнице разложены карандаши и негативы, на белом листе список изображений — 45С, 26С, 19А и так далее. Я беру со стола один коричневатый негатив и рассматриваю его против света лампы, которую Кай, очевидно, за неимением лучшего, приспособил для этой цели. На одних негативах были изображения флаконов с шампунями, на других я рассмотрела картину пейзажа, который не смогла привязать ни к области, ни к времени года, все пейзажи словно спали. Я принялась искать дальше и наконец нашла всех тех стариков, я смотрела на овальные, круглые и ломаные орнаменты их лиц, на мелкие складки и морщинки, тонкие линии между глазами и веками, между губами и кожей, крошечные тени, а вот и она, та старуха с застывшим в глазах выражением освещенной софитами боли. Эту маленькую фотографию, которая понравилась мне с первого взгляда, Кай в своем каталоге обвел красным фломастером — 22D. Таков был ее номер.

Мы одеваемся, я медлю, держу в руке ключ, но, вместо того чтобы идти к двери, застываю в прихожей, и Кай нетерпеливо тянет меня за руку, но я не двигаюсь, я просто не могу идти, несколько секунд я стою, как памятник, в распахнутом пальто, парализованная внезапно нахлынувшей печалью. Кай отпускает мою руку и говорит, что если мы не поспешим, то он умрет с голода. Я протягиваю руку и указываю на мой рюкзак, стоящий на полу в прихожей. Мы потом вернемся сюда? — спрашиваю я, он отвечает утвердительно: да, оставим вещи здесь. Но я все же склоняюсь к рюкзаку и быстро забираю ключ от квартиры, кошелек и блокнот. Мы выходим в ночь, и мне приходится зажмурить глаза, так как от холода они начинают слезиться, я выдыхаю клуб пара, он поднимается вверх, как маленькое облачко, я слежу за ним взглядом, вижу окна Инес, окна темные, кроме одного — мы забыли выключить свет в гостиной. Мы сворачиваем направо и тотчас за углом Глаубургштрассе видим бистро, единственное освещенное здание в округе, чисто жилом районе. Из ночной тьмы мы попадаем в брутальное царство эффективного неонового освещения, беспощадной белизной отнимающего у всех предметов их естественный цвет. Официантка, юная девушка, похожа на призрак. Мы — единственные гости — усаживаемся за крошечный столик на двоих. Стол стоит слишком близко к стене, и Кай приподнимает его и отодвигает немного в сторону. Алюминиевая конструкция кажется почти невесомой. Я поднимаю глаза, огромное зеркало вдоль длинной стены заведения удваивает Кая и его действо, лицо его поражает страшной бледностью, и я отвожу взгляд.