знаменитого матадора попадает в цель. У испанцев есть особые для этого слова: «мгновение истины».
Неестественно громко тикая, лазаретные часы отстукали минуту, другую. С тяжелым вздохом — казалось, он на целую вечность задержал дыхание — Николлс осторожно отодвинул скользящую дверь, закрытую шторами, и включил свет. Он взглянул на Брукса, потом отвернулся вновь.
— Ну что, Джонни? — Голос старого доктора прозвучал тихо, почти насмешливо.
— Ничего не понимаю, сэр, просто ничего не понимаю, — покачал головой Николлс. — Сперва я подумал: — ну и нарубит же «Старик» дров! Напугает матросов до смерти. И, Боже ты мой! — продолжал он с изумлением, — именно это он и сделал. И чего только не наговорил — тут тебе и штормы, и «Тирпиц», и полчища подлодок, и чего только нет… И все-таки… — Голос его затих.
— И все-таки? — отозвался Брукс, словно подзадоривая юношу. — То-то и оно. Очень уж вы умны, молодые доктора. В том-то и беда ваша. Я наблюдал за вами. Сидите как какой-нибудь психиатр-самоучка. Вовсю исследуете воздействие командирского выступления на психику увечных воинов, а изучить ее воздействие на собственную психику не удосужились. — Помолчав, Брукс продолжал вполголоса: — Рассчитано великолепно, Джонни. Хотя что я говорю? Никакого расчета тут не было. И все-таки что получается? Картина самая мрачная, какую только можно себе представить. Объясняет, что предстоящий поход — нечто вроде хитроумного способа самоубийства; никакого просвета, никаких обещаний. Даже про Александрию сказано вскользь, походя. Громоздит ужас на ужас. Не сулит никакого утешения, никакой надежды, не предпринимает ни малейшей попытки добиться хоть какого-то успеха. И все-таки успех его речи был потрясающим… В чем же дело, Джонни?
— Не понимаю. — Николлс казался озабоченным. Он резко поднял голову, едва заметно улыбнулся. — Но, может, на самом деле он и не добился успеха? Давайте послушаем.
Бесшумно открыв дверь в палату, Николлс выключил свет.
Резкий, глуховатый и настойчивый голос, несомненно, принадлежал Райли.
— …Все это пустая брехня. Александрия? Средиземное? Только не для нас с тобой, корешок, мать твою в гроб. Тебе их не видать. Даже Скапа-Флоу не видать как своих ушей… Как же, слыхали! Капитан первого ранга Ричард Вэллери, кавалер ордена «За боевые заслуги»… Вы знаете, что этой старой падле нужно, братишки? Еще одну золотую соплю на рукав. А может, «Крест Виктории»! Хрена с два он его получит! Как же, держи карман шире! «Я знаю, вы меня не подведете», — передразнил он пискляво. — Гребучий старый нытик! — Немного помолчав, он с прежней яростью продолжал:
— «Тирпиц»! Мать вашу так и разэтак! Мы должны задержать «Тирпиц»! Мы! Со своим игрушечным корабликом, будь он неладен! Хотя ведь мы — только приманка. — Голос Райли повышался. — Знаете что, братишки? Всем на нас ровным счетом наплевать. Курс на Нордкап! Да нас бросают на съедение стае этих треклятых волков! А этот старый ублюдок, который там наверху…
— Заткни свою поганую глотку! — послышался свирепый шепот Петерсена.
И тут Брукс с Николлсом с ужасом услышали, как хрустнула кисть Райли, сжатая могучими пальцами гиганта.
— Частенько я тебя слушал, Райли, — медленно продолжал Петерсен. — Теперь с меня хватит. Ты хуже рвотного порошка!
Отшвырнув руку Райли, он отвернулся от него. Райли, кривясь от боли, потер кисть, потом заговорил, обращаясь к Бэрджесу:
— Что это с ним стряслось, черт возьми? Какого еще дьявола…
Он замолчал на полуслове. Бэрджес пристально глядел на Райли. Он уже давно смотрел на него. Нарочито медленно он опустился на постель, натянул одеяло до самого подбородка и повернулся к ирландцу спиной.
Брукс вскочил на ноги, затворил дверь и нажал на выключатель.
— Конец картины первой действия первого! Занавес! Свет! — проговорил он. — Вы поняли, что я хотел сказать, Джонни?
— Да, сэр, — медленно кивнул Николлс. — Во всяком случае, мне так кажется.
— Имейте в виду, мой мальчик, этого ненадолго хватит. Во всяком случае, такого подъема. — Он усмехнулся. — Но, возможно, до Мурманска и дотянем. Как знать?
— Я тоже на это надеюсь, сэр. Спасибо, за представление. — Николлс протянул руку, чтобы взять канадку. — Пожалуй, я пойду на ют.
— Ступайте. Да, Джонни…
— Слушаю, сэр.
— Я насчет объявления о скарлатине… По пути на ют можете бросить его за борт. Не думаю, чтобы оно могло нам понадобиться.
Усмехнувшись, Николлс осторожно затворил за собой дверь.
ГЛАВА 4
В понедельник (вечер), вторник.
Повышенная боевая готовность, объявляемая в период сумерек, продолжалась целую бесконечность. В тот вечер, как и сотни раз прежде, она оказалась излишней мерой предосторожности. Во всяком случае, так казалось со стороны. Хотя вражеские налеты в утренних сумерках были обычным явлением, на закате они происходили редко. С другими кораблями обстояло иначе, но «Улисс» был везучим кораблем. Каждый знал это. Даже Вэллери. Но он знал, почему именно. Бдительность — такова была первая из его морских заповедей.
Вскоре после выступления командира, радарной установкой была обнаружена воздушная цель. Дистанция до нее сокращалась. Это наверняка был неприятельский самолет: у коммандера Уэстклиффа, старшего авиационного офицера, на стене висела карта, на которой были обозначены маршруты полетов своей авиации. Здесь наших самолетов быть не должно. Но внимания на донесение радиометриста никто не обратил, за исключением Тиндалла, приказавшего изменить курс на 45 градусов. Появление самолета было столь же обыденным явлением, как и вечерняя боевая тревога. Это их старинный друг «Чарли» спешил засвидетельствовать свое почтение.
«Чарли» — обычно четырехмоторный «фоккевульф кондор» — был неотъемлемой принадлежностью полярных конвоев. Для моряков, ходивших на Мурманск, он стал примерно тем же, чем для моряков прошлого столетия, плававших возле «гремящих сороковых» широт, был альбатрос — эта зловещая птица, которую немного боялись, но встречали почти дружелюбно и никогда не убивали. Правда, с «Чарли» дело обстояло несколько иначе. В былые дни, до появления авианосных транспортов [13] и эскортных авианосцев, «Чарли», бывало, висел в воздухе от зари до зари, кружа над конвоем и регулярно сообщая на свою базу его координаты.
Нередко между английскими кораблями и немецкими самолетами-разведчиками происходил обмен любезностями, на этот счет рассказывались самые диковинные истории. Самыми распространенными были шутки по поводу погоды. Несколько раз «Чарли» слезно молил сообщить его координаты и получал подробнейшие данные о его широте и
