Читаем без скачивания Владетель Мессиака. Двоеженец - Ксавье де Монтепен

Вассалы уважали старого владельца, как апостола, а его молодую дочь, как святую.

Шато-Моран, вместе с прочими дворянами, был приглашен в Клермон к принцу де Булльону и хотя очень неохотно, но не мог отказаться и постановил ехать на праздник. Это был удобный случай показать Одилии хотя часть того великолепия и пышности, которые окружали в это время двор, если не самого короля Людовика XIV, тогда еще ограничиваемого скупым кардиналом, то, по крайней мере, вельмож, окружавших этого монарха и всевластного министра. Принц де Булльон являлся представителем в Савойе и величия, и роскоши великого парижского двора. В ряду вельмож Франции род его стоял в числе первых; он был во всеобщем уважении, не только потому одному, что держал сторону могущественного Мазарини, но и потому еще, что во время войн фронды имя его отца всегда стояло рядом с именами Бофора и Гонди.

Гордые дворяне французские презирали Мазарини; эту куклу, этого итальянского полишинеля, добившегося власти в спальной шестидесятилетней королевы. Новая поэтому являлась причина уважать принца де Булльона, отец которого употребил немало старания, чтобы изгнать итальянца.

Шато-Моран, решившись ехать, делал большие приготовления. Двадцать человек, обязанных сопровождать его в Клермон, получили новые богатые одежды. Конюхи с обнаженными руками твердыми щетками чистили лошадей графа; во всем замке все заняты были приготовлениями.

Только одна особа не казалась довольной предстоящей поездкой в Клермон. Это был Рауль де Легард, паж Одилии, четырнадцатилетний юноша. Он только что воротился в замок с пучком диких трав, которые приводил в порядок с терпением и аккуратностью опытного ботаника.

Рауль не имел претензий на совершенное знание излюбленной своей науки, не умел классифицировать растения, даже не знал греческих и латинских названий трав и цветов, но зато знал очень хорошо, какие и на какой земле растут, знал время их цветения и свойства.

Он с уверенностью говорил, что агавы цветут один раз в четыреста лет; доказывал, что пепел выжженных растений удобряет землю. Указывал на корень одного цветка, который, истертый в порошок, составлял лекарство от водобоязни; из белого щавеля он добыл щавельную кислоту и иерихонскую розу считал растением, не имеющим корней.

Вообще, это был серьезный юноша, талантливый, могущий при трудолюбии, ему свойственном, со временем дойти до настоящего знания.

Одилия, такой же ребенок, как и Рауль, не раз подсмеивалась над излюбленными занятиями своего пажа. Но шутки были дружеские, Одилия любила товарища своих игр; он был одинакового с нею происхождения и если носил титул пажа, то совершенно добровольно и вовсе не считался в числе службы.

Рауль был сын савойского дворянина, который помогал д'Аркуру при взятии Турина. Он обеднел благодаря Ришелье и умер, отчасти, от старости. Мать Рауля не долго пережила мужа, и сирота попал в руки Шато-Морана, своего родственника по матери.

В замке все считали Рауля принадлежащим к семейству графа, и ему была предоставлена полная свобода заниматься чем он хотел. Но несмотря на свою страсть к ботанике, тянувшую его в горы за травами, юноша всегда исполнял самым аккуратным образом свои обязанности как паж Одилии.

В день отъезда в Клермон он был задумчив и опечален. Одилия заметила это.

— Поездка моя, кажется, тебя печалит, — сказала она ему.

— Нет, кузина! Но мы так редко выезжаем из замка, что всякая поездка меня озадачивает.

— Но и для тебя, мой милый родственник, она будет не без приятностей: отец назначил тебя ехать на прекрасной белой лошади и велел приготовить богато вышитое платье, которое, конечно, больше будет к лицу, чем эта курточка пажа.

— Я поеду всюду, куда поедешь ты, Одилия! Но буду ли доволен поездкой — это вопрос! Меня мало интересует и белая лошадь, и вышитое платье! Я буду возле тебя, и этого мне достаточно, а занят я буду и там, как здесь, не своей личностью, а тобой.

Одилия посмотрела на Рауля удивленным взглядом. В шестнадцать лет она была уже совершенно взрослой девушкой, красавицей и привлекательной в высшей степени. Он почувствовал инстинктивно, что для них обоих приближается пора весны, радостей и любви; благодаря врожденной своей деликатности она тоже поняла, что не должна дозволять короткости больше чем братской этому ребенку, глаза которого начинают уже бросать такие пристальные и многозначительные взгляды.

С ловкой находчивостью, свойственной вообще женщинам, Одилия переменила предмет разговора.

— Вы, кузен, — сказала она, — имеете только четырнадцать лет, но постоянные экспедиции в горы придали вам развитие и силы почти взрослого мужчины. Скажите же мне теперь, думаете ли сделаться ученым или, что почти одно и то же, духовным. Говоря о лошади и блестящем платье я полагала, что сделаю вам удовольствие.

— Благодарю вас за это, Одилия. Поверьте мне, я пойду только дорогой моих предков. Но я люблю вас, и всякая разлука с вами меня огорчит.

Одилия рассмеялась.

— Очевидно, — шутила она, — для того, чтобы вы сделались великим воином, необходимо мне постоянно находиться возле вас. Это очень мудреная задача!

Паж побледнел.

— Нет. Одилия, о нет! Среди опасностей я больше всего дрожал бы за тебя. И случись с тобой какое-нибудь несчастье, я даже не знаю, что бы я сделал…

Слова эти были произнесены с силой и энергией взрослого человека, а не четырнадцатилетнего юноши, каким был Рауль.

Яркий румянец зажег щеки Одилии. Желая сохранить кажущееся равнодушие девушка поспешила взять книгу и притворилась, будто углублена в чтение.

Рауль, немного смущенный, занялся своими травами. Он только пришпилил стебель дикой лаванды к листу бумаги с надписью: «возбуждает чихание», когда вошел Шато-Моран.

— Что это я вижу! — воскликнул он. — Рауль пишет, Одилия читает. Вы, мои дети, вероятно, забыли, что через два часа мы уезжаем. Помните мое желание, чтобы вы оба сияли красотой. Посмотрите на меня и возьмите пример со старика.

Граф одет был с чрезвычайной пышностью. Его величавую фигуру украшал полный военный наряд. На шее были надеты знаки его высокого сана, а длинные белые волосы волнами падали на плечи.

Одилия и Рауль подбежали к графу и поцеловали его.

— О вы, мои дорогие! — шептал старик со слезами на глазах. И глядел на них взором, полным меланхолической радости, свойственной старым людям, вспоминающим свою прекрасную молодость.

Все трое они составляли прекрасную группу: прекрасный старик и двое детей, сближенных искренней привязанностью.

Одилия первая вырвалась из объятий отца и убежала одеваться. Шато-Моран обнял еще раз Рауля и сказал: