Читаем без скачивания Владетель Мессиака. Двоеженец - Ксавье де Монтепен

Телемак глядел на сестру со страхом, а она говорила ему с оттенком сожаления и иронии.

— Ты имеешь очень старосветские понятия. Бигон в этом отношении на сто процентов выше тебя. Догадываюсь, что это долгое пребывание в тюрьме так фатально изменило твои идеи и понятия.

— Знаешь что, Эрминия! Ты не только удивляешь, ты просто меня пугаешь.

— Чем? Неужели моей откровенностью! Я говорю громко то же самое, что прочие женщины шепчут потихоньку. Ты ошибочно думаешь, что любишь свою сестру и заботишься о своей чести. Но, кавалер, клянусь тебе, ты, в сущности, настолько же походишь на Сент-Беатов, насколько я похожу на монашенку.

— Как? Ты отвергаешь мои воззрения?

— Отвергаю, потому что нахожу их смешными.

— Не понимаю тебя, Эрминия.

— Как ты странен, братец. Ты не хочешь понять, что мое кажущееся богатство — мираж; муж мой оставил в наследство один кажущийся достаток, а между тем условия жизни, к которым я уже привыкла, неизбежно приведут к разорению. И разве я не имею, в виду всего этого, права хвататься за всякую случайность, могущую спасти от пропасти? Такую случайность я нашла; воспользовалась удобным случаем для собственной пользы, а ты, брат, не хочешь помочь мне?

— Я заплачу тебе за откровенность откровенностью. Но ты должна сперва ответить на несколько вопросов.

— Спрашивай.

— Ты говорила, что не любишь графа Каспара д'Эспиншаля?

— Повторяю это еще раз и добавлю больше: я его терпеть не могу.

— И все-таки хочешь выйти за него замуж?

— Без сомнения, желаю.

— Этого именно я понять не могу. Пусть будет как угодно графу Каспару д'Эспиншалю, мы не имеем права его обманывать. Что ни говори, такое действие все же останется подлой изменой.

Глаза Эрминии бросили молнию.

— Я совсем иначе об этом сужу, — ответила она холодно. — Если я решусь выйти за него не любя, кто же ему об этом скажет. Я никого никогда не буду любить. И когда останусь ему верной, чего он еще может требовать? Граф меня обожает, объявляет это всем и везде. Когда брак совершится, кто из нас и кому принесет жертву?!

Последний аргумент имел серьезное значение.

Кавалер задумался на минуту. Но обладая здравым рассудком и благородным сердцем, честный гасконец скоро освободился из-под влияния ловкой софистки.

— Вот мое мнение, — ответил он решительно. — Замужество, устроенное при подобных условиях, не есть уже соединение двух сердец, а простая покупка и продажа. Ты так скоро привыкла к роскоши, что совершенно забыла недавнее прошлое. И ради пустого желания покрывать свое тело шелками; ради погони за мнимым счастьем и весьма подозрительным величием ты рискуешь не только выйти за нелюбимого, но даже сделаться женой ненавистного человека. А знаешь ли, как честные люди называют подобный поступок?

— Не знаю, и поэтому попрошу тебя пояснить мне подробнее, Телемак де Сент-Беат, честнейший из людей.

— Подобные поступки называются подлостью.

— Ого! Какое ужасное определение для незначительного проступка.

Телемак вспыхнул от негодования.

— Слушай, — сказал он. — Отец наш был виноват, но демон игры овладел им. Клянусь Христом, образ которого не знаю уж зачем тебе вздумалось повесить здесь, если бы отец наш услышал твои слова, он бы сгорел со стыда.

Эрминия пожала плечами.

— Позволь мне, сестра, окончить, — воскликнул Телемак серьезным голосом. — Ты не знаешь истории нашего рода, как я знаю ее. Наша мать была святой женщиной. Как ангел хранитель она оберегала дом; забота о детях была самой высшей и единственной ее роскошью. Правда, над ее кроватью не висели шелковые занавеси, но зато и в сердце у нее не было места для чувств, подобных твоим, Эрминия. В ту эпоху у женщин чаще бывали золотые сердца, чем золотая посуда. Можешь спросить даже Бигона — этого себялюбца и эгоиста, и тот расскажет тебе подробно, какова была твоя мать.

Эрминия прервала речь брата восклицанием:

— Несчастный проповедник! Ты, вероятно, желаешь, чтобы мы умерли голодной смертью!

— Смерть от голода стыда не приносит. Сколько раз уже глядела она мне в глаза, но не могла испугать меня, и врожденная гордость души моей не поддалась этой угрозе.

— Ты сумасшедший.

— Теперь я понимаю, дорогая сестрица, мы никогда не поймем друг друга, и я в этом доме делаюсь лишним. Ты жестоко обманула мои надежды. Я с радостью готов был разделить твое богатство; быть богатым великое счастье. Но я думал, что ты сумеешь помириться с недостатком. Увы, этой надежде не суждено осуществиться. Прощай! Бигон снова одолжит мне свои пистоли и снова наденет мою вытертую ливрею. От тебя я ничего не возьму. Но не думай, что я совершенно не буду заниматься тобой. Тайну, мне доверенную, о том, что ты не любишь Каспара д'Эспиншаля, я свято сохраню и не сделаю ему даже намека в этом отношении. Но зато употреблю всевозможные старания помешать этому браку. Я твой старший брат, я глава фамилии и должен оберегать наше честное доселе имя, которое ты теперь намереваешься покрыть стыдом и отдать на всеобщее презрение. Подобно древнему римлянину, употреблявшему всевозможные усилия для охранения домашних пенатов, я буду охранять тебя. Ты скажешь — вечная бедность будет моим уделом. Пусть и так, лучше быть похороненным в берлоге нищеты, чем утонуть в грязи твоих богатств.

И он величественно поклонился ей.

Эрминия, пораженная взрывом этого искреннего негодования и чувствуя даже минутные упреки совести, возбужденные словами брата, а главное, опасаясь разлуки с ближайшим родственником, вскочила и кинулась к нему с плачем, покрывая лицо его поцелуями.

— О, злой! — восклицала Эрминия. — О, жестокий! Зачем терзаешь мое сердце этими ужасными словами? В чем моя вина? Могу ли я сама отличать безошибочно хорошее от дурного? Я столько вытерпела от нищеты, что неудивительно, если она меня ужасает. Мой Боже! Мне не казалось большим преступлением выйти замуж за человека, которого не любишь. Это случается в жизни так часто и не возбуждает в людях негодование, а только смех. Прости мне, дорогой брат! Я хотела услышать советы, а ты осыпаешь меня упреками и грозишь разойтись со мной.

— Да, мы должны расстаться. Мне неприлично быть в тягость тебе, так как ты сама не можешь содержать себя. Но я буду наблюдать вблизи. Каспар д'Эспиншаль предлагает мне службу; надеюсь, он меня полюбил и оценил.

Эрминия задрожала.

— Ты будешь служить у Каспара д'Эспиншаля? — спросила она, скрывая свою радость.

— Буду служить, но тебе не следует этого опасаться. Забудь все, и я забуду.

Госпожа Эрминия де Сент-Жермен бросилась на шею брата со словами: