Я еле сдержалась — так мне хотелось позвать Джона или профессора. Должно быть, кто-то из слуг, вероятно Эдна, прибирается в комнате.
Повернув непослушными пальцами ключ в замке, я постучала, затем мягко открыла дверь, с тревогой заглянув внутрь.
— Эдна? Это вы, Эдна?
Но не увидела ни метлы, ни пылесоса, ни ведра, ни швабры, ни самой Эдны. Большая комната выглядела точно так же, как я ее оставила. Пара порванных нейлоновых чулок валялась на кровати. Ничего не двигалось.
Моя комната была пуста!
Я осторожно вошла, готовая в любую минуту ринуться наутек. Большой письменный стол по-прежнему стоял возле стены, и я, немного подвинув его, пересчитала шурупы на скользящей панели. Они крепко сидели на своих местах.
Стараясь успокоиться, я огляделась, но страх меня не покидал. Что же все-таки я слышала в этой проклятой комнате? Что могло вызвать этот писк тогда ночью и шум, раздававшийся только что? Я никогда не была суеверной, но, признаюсь, в этот момент мне было очень не по себе.
В комнате ничто не могло бы вызвать эти звуки. Окна и занавески находились на своих местах. Когда я раздраженно их потрясла, не раздалось даже треска. Высунув голову из окна, я осмотрела стены, но тоже ничего не обнаружила. Сбитая с толку, отошла назад. Шум, наверное, тоже, как и писк, доносился из потайного хода. Больше неоткуда!
Крыс следовало исключить; профессор упорно настаивал, что на Уэргилд-Айленде есть только домашние животные. И во всяком случае, такие маленькие существа не могли наделать такого шума, который я слышала. В потайном ходе, скорее всего, есть кто-то гораздо крупнее, чем крыса. Может, туда сдуру забралось какое-нибудь домашнее животное и оказалось в ловушке?
Но это глупо. Как оно могло туда попасть? Ведь профессор говорил, что этот ход соединяет комнату только с музеем и воспользоваться им можно лишь одним способом — открыв панель, намертво теперь закрепленную. Один путь из музея сюда, подумала я, внезапно испугавшись. Тот, кто входил в комнату, наверняка шел из музея!
Я содрогнулась и опять пристально огляделась. И все-таки в моей комнате было что-то странное. Что-то неуловимое, неприятно знакомое...
Осознание пришло, внезапно, а с ним и приступ такого ужаса, который я никогда раньше не испытывала. Это заставило меня резко вскрикнуть. Я стояла посреди комнаты, сердце мое бешено колотилось, а в ногах ощущалась странная слабость, потому что я вдруг почувствовала, как легкий ветерок из открытого окна медленно рассеивает затхлый, неуловимый запах, который всю неделю преследовал меня в музее!
Это был запах египетской или шумерской земли, остающейся, когда мы плавили воск. Он исходил от рассыпающихся, разлагающихся предметов, которые мы с бесконечной заботой реставрировали и заносили в каталог.
Это был запах древних могил давно забальзамированных мертвецов в недавно обнаруженных саркофагах!
Глава 5
Женщина, должно быть, непостоянное существо, решила я, оживленно шагая по тропинке, идущей через лес. Мне больше не было страшно, как там, в моей пустой спальне. Наверное, солнечный свет, пробивающийся сквозь ветки над моей головой, и шелест опавших листьев под ногами сделали свое дело. Ведь дорога была действительно прекрасной, и иногда я мельком видела за деревьями холодное, как сталь, море.
Время от времени яркий лист бабочкой слетал вниз. В лесу было тихо, если не считать завывания ветра. Деревья клонились в сторону материка, намекая, что сильные, непрерывные ветры в основном дуют с северо-востока, к заливу Фанди, между Новой Шотландией и берегом залива Мэн. Они охватывали Северную Атлантику, Гудзонов пролив, могущественный Гудзонов залив, где когда-то шотландские чиновники торговых постов правили, как главы семейных кланов у себя на родине. Я предположила, что ветры приходили с восточного берега зажатой льдами Гренландии, где эскимосы уже готовились к суровой, долгой и темной зиме.
Но сейчас, при ярком солнечном свете, пробивающемся сквозь осеннюю листву, создающую у меня под ногами яркий, красочный ковер, такие понятия, как зима или страхи, казались мне отдаленными и несущественными. Деревья защищали меня от ветра. Солнце сияло. Зеленое море сверкало перед глазами.
От ветра и быстрой ходьбы я раскраснелась и чувствовала себя отдохнувшей, здоровой, бесстрашной! Сейчас мне стало понятно, что неуловимый запах в моей комнате шел от халата и чулок, в которых я работала в музее. Какая глупость позволить чувствам возобладать над разумом! Даже шуму, который я слышала, можно найти простое объяснение. Мне следовало проверить все комнаты рядом, прежде чем бежать, как испуганная школьница! Наверняка в одной из них, неподалеку, работала Эдна или кто-нибудь еще из слуг!
Я обернулась и посмотрела на Уэруолд-Хаус, незыблемо возвышающийся на массивном, гранитном утесе. Мне, привыкшей к городским домам Западного побережья, он показался холодным и равнодушным.
Впереди, в листве, терялись темные стволы кленов и дубов. Белые же стволы берез сверкали на солнце и как бы притягивали его. Разноцветные листья на тропинке были мягкими, словно лепестки роз.
Эта прогулка мне была необходима, и я решила, что должна совершить ее хотя бы раз в неделю. Даже если рискую прослыть беглянкой вроде Рандолфа, который при первой же возможности удирает из дому в поисках более приятных удовольствий!
Впереди тропинка поворачивала к морю, и я поняла, что, вероятно, вышла к Тайной пещере. С момента выхода из дома я все время спускалась, и океан был теперь уже совсем близко. Дойдя до опушки леса, я остановилась и с любопытством огляделась. Мне сразу стало понятно, почему пещеру назвали Тайной. В нее вел узкий пролив, закрытый с обеих сторон высокими утесами. Вероятно, с моря вход в Тайную пещеру казался не более чем расселиной в утесе, простирающемся вдоль северного побережья Уэргилд-Айленда.
Однако сама пещера напоминала глубокую, безопасную гавань, защищенную со всех сторон высокими скалами. Я легко представила себе высокие мачты британского фрегата и британских моряков, гребущих к берегу, где на небольшом пляже их поджидали роялисты, не видимые ни с моря, ни из Уэруолд-Хаус.
Старый жилой дом, почти скрытый деревьями, находился не более чем в пятидесяти ярдах от меня. Крыша его давно исчезла, каменные стены в некоторых местах обвалились, окна и двери зияли, как беззубые рты.
В одной из бывших комнат рос молоденький клен, словно вздымаясь из темноты к свету. С ним к небу поднималась одна из стропилин бывшей крыши, один конец которой лежал на остатке стены, а другой застрял в раздвоенной ветке.
Любопытство несло меня к разрушенному дому. Как и в Уэруолде, его стены были построены из местного гранита, посеревшего от морского воздуха. Надворные постройки представляли собой не более чем груды камней, ограды и загоны для скота пропали, амбар был разрушен до основания. Дикая малина и густые заросли виноградника с мертвыми, давно высохшими ягодами достигали верха обрушившейся стены, почти скрывая ее из виду. Здесь тропинка раздваивалась: одна спускалась к маленькому пляжу с красновато-коричневым песком; другая осторожно огибала дом, словно не доверяла этим темным и мрачным развалинам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
