Он хмуро сдвинул брови. «Почему я так за нее беспокоюсь? Эта девчонка вызывает во мне слишком много эмоций», — подумал он, сердито вздохнув.
— Ложитесь, Плезанс, вам надо отдохнуть.
Она свернулась калачиком на походном ложе и пробормотала:
— Вам тоже.
Он накрыл ее одеялом.
— Я лягу позже. Не волнуйтесь, мне хватит сил, чтобы доехать до более безопасного места.
Когда он лег рядом с ней, она напряглась, но тут же усовестила себя: «Почему я его боюсь? Ведь он не причинил мне никакого физического вреда». Она попыталась улечься поудобнее и не сдержала стона, почувствовав дергающую боль в плечах.
Тирлох тут же потянулся к ней.
— Они нанесли вам какие-то травмы?
Прикосновение его руки и тревога в низком бархатистом голосе заставили ее расслабиться, но она хотела быть сильной. И не желала, чтобы он ее утешал. Те чувства, которые он в ней вызывал, могли оказаться опасными в ближайшем году. Надо держаться от него подальше.
— Да нет. Осталось только несколько синяков. Боюсь, вождение фургона причинило гораздо больший вред моему телу.
— Ага, — сказал он и встал с постели.
Плезанс нахмурилась. Вглядываясь в темноту, она силилась понять, что он делает, но различала лишь его фигуру возле фургона. Когда он опять подошел, она быстро повернулась к нему спиной, пытаясь скрыть свое любопытство.
— Расстегните платье.
— Что?
— У меня есть обезболивающий бальзам. Позвольте, я натру вам плечи и спину.
— Лошадиная мазь? Она жутко воняет! Нет уж, я лучше потерплю боль.
— Не бойтесь, на вашу изнеженную кожу не попадет ни грамма вонючего средства. Да, это мазь для лошадей, но она приятно пахнет. Этот бальзам приготовила жена одного моего друга. При случае я всегда покупаю у него пару баночек. Ну же, расстегивайте платье.
Плезанс медленно повиновалась, благо покров темноты ослабил ее смущение. Расстегивая платье, она ломала голову над его словами и тоном, каким они были сказаны: «изнеженная кожа»! «Я же не Летиция, которая принимает молочные ванны и занимается прочей подобной чепухой. Однако у Тирлоха явно другое мнение. Странно, откуда он это взял?»
— Ложитесь на живот.
Она сделала, как он просил. Тирлох отвел в сторону ее волосы и начал натирать мазью ее спину. Он изо всех сил старался не думать о тех ощущениях, которые вызывали в нем прикосновения к ее стройной спине, матово белевшей в слабом свете полумесяца. И хотя его намерения в отношении ее оставались прежними — он решительно собирался утолить с ней свою похоть, — эта ночь была не самым удачным моментом для соблазнения. Он не хотел, чтобы она считала его таким же подонком, как те солдаты, от которых они сбежали.
— Виноват, я не подумал: вы не привыкли к тяжелой работе. Ну ладно, скоро привыкнете. Не пройдет и года, как вы поймете, что женщина должна не только разливать чай и бессердечно флиртовать с каким-нибудь несчастным болваном.
Он прикусил язык и мысленно выругался: «Черт, зачем я это сказал? Надеюсь, она не подумает, будто я причисляю себя к одному из таких несчастных болванов».
Слушая его, Плезанс сначала разозлилась, но потом до нее дошло: он в самом деле считает ее такой же, как Летиция! «Он целый месяц ухаживал за Легацией, однако мой отказ до сих пор не дает ему покоя. Похоже, я сильно задела его самолюбие… Только не будь дурой! — быстро сказала она себе. — Не воображай, будто здесь есть что-то еще, помимо задетого самолюбия».
Плезанс хотелось оправдаться, но она смолчала. Он еще злится на нее и не станет слушать никаких доводов. К тому же вряд ли ее слова его успокоят. Не может же она сказать, что обидела его по воле родителей? Что это они приказали ей его бросить, дабы Летиция заполучила нового кавалера? Если Тирлох об этом узнает, она будет выглядеть в его глазах бесхребетной дурой. Нет! Со временем она докажет ему, что он ошибается, С удовольствием докажет…
Ее мысли прервались, когда она почувствовала нарастающее тепло, волнами расходившееся по телу от его рук. Это тепло было приятным, успокаивающим и в то же время возбуждающим. Сильные мозолистые ладони медленно двигались по ее коже, пробуждая такие ощущения, которые она считала для себя недоступными, но которые сейчас были сильными и непреодолимыми. Она знала, что с ними будет трудно бороться. Даже сейчас, когда она еще чувствовала себя запачканной грубыми касаниями солдат, ей очень хотелось повернуться лицом к Тирлоху и броситься в его объятия.
— Уже не болит. Мазь помогла, — сказала она.
Тирлох поморгал. Ее хриплые отрывистые слова вернули его к реальности. Он нехотя убрал руки и стал вытирать их своим носовым платком, глядя, как она торопливо завязывает шнуровку на лифе платья. Еще секунда, и он попытался бы прикоснуться не только к ее стройной спине. Когда она заговорила, он задумчиво смотрел на ее тонкую шею, мечтая дотронуться до нее губами.
— Может быть, завтра придется намазать вас еще раз.
— Может быть. Спасибо, — пробормотана она, отползая на самый край их походной постели.
— Пожалуйста. — Он поставил на землю баночку с мазью и нырнул под одеяло. — Больше нигде не болит? А то обращайтесь ко мне за помощью.
На ум ей пришел такой фривольный ответ, что она густо покраснела и порадовалась спасительной темноте.
— Остальную боль мазью не унять. Никакое лечение не избавит меня от мерзкого ощущения, оставшегося после их грязных лап.
Повернувшись на бок, Тирлох ласково погладил ее по волосам, наслаждаясь их гладкостью и мягкостью.
— Вы сказали, что они не успели сделать свое гнусное дело.
Плезанс не хотела обсуждать страшное происшествие на дорожной заставе, но надеялась, что разговор отвлечет ее от волнующей близости Тирлоха, от тех острых ощущений, которые рождало в ней простое прикосновение его руки к ее волосам.
— Нет, не успели, но я не могу забыть об этом.
— Конечно. Вам следует помнить, что, несмотря на весь этот ужас, вы избежали надругательства.
— Однако на душе такое чувство, будто меня изнасиловали.
Тирлох осторожно обнял ее за талию и прижал к себе. Плезанс слегка напряглась. По телу прокатилась новая волна желания, и она испугалась: а вдруг он догадается, что она по-прежнему его хочет?
— Я не хотел вас обидеть, Плезанс. Просто пытался утешить. Отвращение, вызванное нежеланными прикосновениями, в конце концов пройдет. А вот о жестоком вторжении в ваше тело вы не забыли бы никогда… Вы слышали, что случилось с моей мамой?
— Да, Летиция мне рассказала.
— Я не знал, какими словами облегчить мамину боль, и до сих пор не знаю, хотя прошло уже одиннадцать лет. Вас лапали чужие грязные руки, ваше тело осквернено, и вам кажется, будто страшнее этого ничего не бывает, но, поверьте мне, если бы эти подонки добились своего, ваши душевные раны не зажили бы никогда.
