– Хорошо хоть так, – грустно улыбнулась Королева. Несмотря на безусловный триумф, радости на ее лице видно не было.
Федор собрался уже сойти со сцены, как на нее вновь выскочил неугомонный конферансье. Глаза Ангела блестели. «Либо выпил, либо нюхнул», – решил Федор. Но, подойдя поближе, не обнаружил ни запаха, ни расширенных зрачков. Значит, Ангел завелся от их танца? Этого еще не хватало!
– В Древнем Риме был обычай, по которому после танца мужчина читал женщине посвященное ей стихотворение. Хороший обычай? – спросил он у зала.
– Хороший! – отозвался зал.
– Поэтому сейчас Федор Седых прочтет стихотворение, посвященное его партнерше!
Все захлопали.
Федор остановился, не зная, как себя вести. Какой, к черту, Древний Рим! Не было у них такого обычая! Особенно ему «понравились» слова про партнершу.
– Ну, что же вы, – улыбнулся из первого ряда мэр. – Ни одного стихотворения не знаете?
– Знаю, – серьезно сказал Федор.
Я вас любил: любовь еще, быть может,В душе моей угасла не совсем;Но пусть она вас больше не тревожит;Я не хочу печалить вас ничем.Я вас любил безмолвно, безнадежно,То робостью, то ревностью томим;Я вас любил так искренно, так нежно,Как дай вам Бог любимой быть другим!
После секундной паузы зал бешено зааплодировал.
– Это не мне, это Александр Сергеичу, – выждав мгновение тишины, улыбнулся Федор. И сорвал еще порцию аплодисментов.
– Я тоже хочу прочесть стихотворение! – объявил вновь вылезший на сцену Ангел. – Можно? – спросил он у мэра.
– Конечно! Что ж вы у меня спрашиваете? Это ведь ваш праздник!
Ангел вытянул вперед левую руку и начал:
Прикоснусь ботинком к цветку.Оскоромлю нежную душу.Подпилю цветущую грушу.С медом пчел не пущу к летку.Позвоню подруге чужой.Сговорюсь о встрече ненужной.Проведу, хмельной и недужный,Скверный день под красной луной.Странных игр постигая суть,Поиграю в злость и проклятья,Заплачу за рваные платьяИ в дальнейший отправлюсь путь.Среди псов и калек убогихПоскачу на черную площадь.Загоню любимую лошадь.
– Это вы сами сочинили? – в наступившей тишине спросила чиновница из районо.
– Интересно, интересно, – пробормотал мэр.
– И последнее, – явно теряя запал, сказал Ангел:
Уверенно черен, без выдоха,Гнетущ, как убийцы замах,Мягко мне в душу прыгаетСтрах.Страх.Страх.Отчаянье в чаяньях мнимых.В пылу смертельных победВместо речей счастливых —Бред.Бред.Бред.Лиц нет. Лишь сутулые спины.Ночные кошмары – весь день.И вместо лица любимой —Тень.Тень.Тень.С колонн маяков зовущих —Тусклый, несвежий свет.Предвестник грядущих, ждущихБед.Бед.Бед…
– Оваций не надо, – сказал Ангел и под стук своих каблуков пошел к выходу со сцены. Снизу на него пристально смотрела Ольга.
– А по-моему, вы талантливый человек, – спокойно сказал мэр. Толмачев, посчитав это приказом, ожесточенно зааплодировал. Его поддержали два-три человека из обслуги. И еще Федор, не написавший в своей жизни ни одного стихотворения и искренне считавший, что любое творчество заслуживает аплодисментов.
Ангел обернулся и посмотрел в зал. Как будто пересчитывал хлопающих. Его лицо сейчас никому не казалось нежным и добрым. А может, это лишь привиделось Федору.
– Ну, как концерт? – подбежал к начальству Толмачев.
– Отлично, – сказал мэр.
– Наши обязательства остаются в силе, – добавила чиновница.
Уже садясь в персональную «Волгу», мэр сказал Толмачеву:
– А этому парнишке, конферансье, нужен психолог. Или даже психиатр. Займитесь, пожалуйста.
– Займемся, – заверил Николай Петрович. «Какой психиатр? Его посадят скорее, там и найдут психиатра. Если, конечно, еще до посадки не прикончат». Толмачев прекрасно отдавал отчет в том, с каким контингентом имеет дело.
Перед отбоем Федор услышал всхлипы и странные хлопки из спальни мальчиков. Он мотнулся туда.
Хорь сильно бил Ваську по щекам. Голова пацана болталась из стороны в сторону, но тот даже не пытался сбежать или сопротивляться.
Ангел считал удары.
– Прекратить, сволочь! – заорал Федор. Хорь посмотрел на Ангела, ожидая инструкций.
– Чем вы недовольны, Федор Сергеевич? – учтиво спросил Ангел. – Не понравился концерт?
– Отпусти пацана!
– Нельзя. – Хорь снова сильно ударил Ваську по лицу. – Он сфальшивил.
– Урою обоих, б… и! – теряя рассудок, просипел Федор. Если бы они не прекратили экзекуцию, он бы кинулся на них. Но они прекратили.
– Не понимаю, – задумчиво сказал Ангел. – Я всего лишь выполняю наше соглашение.
– Значит, так, ублюдок. Слушай сюда. – Теперь это был совсем другой Федор, чем десять минут назад. – Порядки здесь буду устанавливать я. Понятно излагаю?
– Понятно-то понятно, – протянул Ангел. Он внимательно наблюдал за собеседником и понял, что вспышка ярости прошла. – Да не много ли на себя берете?
– Нормально беру, Ангел. Я всегда беру на себя столько, сколько гарантированно вывезу. Ты меня понял?
– Я-то понял, – улыбнулся Ангел. – Да вот поймут ли другие… – Последнее слово он оставил за собой, но всем присутствующим, жадно ловившим каждое слово, стало ясно, что над абсолютной властью этого странного тирана впервые нависла конкретная опасность.
Ольга стояла в коридорчике, ни разу за время ссоры не заглянув в комнату. Она слышала каждое слово, живо представляя себе происходящее.
Ольга улыбалась.
3Потекла неспешная лагерная жизнь. Никаких экспромтов, никаких эксцессов. Во всем чувствовалась рука многоопытного шестнадцатилетнего руководителя.
Ангел сделал выводы и на рожон не лез, во всяком случае, открытых избиений заметно не было. Да ему и не нужно было прибегать к избиениям: авторитета и так хватало.
Кстати, Федор прекрасно понимал, что побитый Васька согласился бы еще на десять таких экзекуций – да что там, согласился бы, наверное, и с рукой расстаться! – лишь бы оказаться приближенным к Ангелу.
Но приближенных было всего двое: Хорь и Ольга. Первый был просто счастлив от такого расклада. По второй никогда ничего нельзя было понять. Красивое лицо с богатой мимикой жило как бы отдельно от мозга. Седых понял это буквально на третий день общения. И ужаснулся.
Девочек было две. Одна все время либо без умолку болтала, либо что-нибудь напевала и пританцовывала. Вторая холодно и отстраненно наблюдала за происходящим вокруг, и ее отношение к окружающей действительности даже опытному наблюдателю (каковым себя считал Федор) было неизвестно.
Неизвестным было даже ее отношение к Ангелу, подле которого она проводила большую часть времени.
Ангел же относился к ней ровно и мягко, как к младшей сестре. Впрочем, Федор насчет братских отношений не обольщался: по рассказам Мишки-опера, выходило, что Симаков и другим продавал свою «сестренку», и, наверное, сам ею пользовался. Хотя Мишке, ненавидевшему Ангела, тоже полностью верить нельзя.
Федор не стал мучиться в догадках. Его тип организации нервной деятельности был оптимальным. То, что нельзя сразу понять, откладывалось в дальний ящик для постепенного рассмотрения. Все должно разъясниться само, без ненужных усилий и лишней нервотрепки.
Потому что пока все было слишком неопределенно. Он даже не мог объяснить, как сам относится к Ангелу. Слишком уж быстро и часто это отношение менялось. От четкой ненависти, как в случае с Васькиным избиением, до почти дружеского участия, когда Ангел тепло улыбался при встречах или говорил то, что Федору было приятно слышать. Видимо, Ангелов тоже было два. Или даже больше.
Конечно, были и люди, к которым отношение Федора определилось вполне. Например, Хоря Седых пришиб бы при первой возможности. При этом Федора не пугала разница почти в двадцать сантиметров роста и в более двадцати килограммов веса. Седых знал себя в драке, и ему не на что было жаловаться.
Хорь был подонок, четкий и насквозь ясный.
Федор стряхнул крутившиеся по кольцу мысли, встал и пошел в палату мальчиков. Там явно вызревал второй центр влияния, и Ангел пока что в этот процесс не вмешивался.
Он открыл дверь, и на него свалились его же собственные сапоги. Каблук больно задел ухо.
Конечно, это снова засранец Печенкин! За прошедшие дни Федор наладил собственную агентуру, в основном из маленьких приезжих, и они работали не за мзду, а по велению сердца. Так что информацией Седых всегда обладал свежей и качественной.
Лет Витьке Печенкину столько же, сколько Ангелу, но между ними нет ничего общего. Ангел похож то на киношного злодея, то и впрямь на ангела. Витя Печенкин всегда похож на садиста и мелкого завистливого жулика, кем на самом деле и являлся. Витя – тоже из приезжих, задавленных аборигенами в самом начале. И если сейчас ему дают открыть пасть – значит, это не случайно.
