Так я и поступаю, но всю ночь продолжаю расхаживать из стороны в сторону, ожидая худшего.
Но ничего не происходит.
* * *
Я храню свой секрет и тренируюсь каждую свободную минуту. По большей части потому, что это помогает отвлечься. Но сгораю от чувства вины из-за случившегося и того, что я никогда не решусь рассказать об этом.
Я позвала Королеву Офелию, и она ответила мне.
Жители Поселения все еще считают, что у меня нет никаких способностей, а я продолжаю молчать о том, что видела Офелию. И, уж конечно, не спрашиваю, что это означает и случалось ли подобное с кем-нибудь. Потому что они захотят узнать, когда это случилось. И как. И почему мне потребовалось так много времени, чтобы признаться в этом.
Когда Гил решил, что я защищаю врага, то был готов сам отвести меня в герцогство Войны. А что скажут другие, если узнают, что где-то в глубине души я действительно скучаю по Офелии?
Я не могу рисковать потерять их доверие, ведь именно они охраняют Поселение от Колонистов.
Не говоря уже о том, что из-за меня они становятся уязвимы. И эти стены уже не даруют былой безопасности. Если я не отыщу способа укрепить свое сознание, то могу связаться с ней еще раз. А так рисковать нельзя, ведь речь о королеве.
Но мой разум подводит меня снова и снова. Я все еще не могу заставить шевелиться перо, или зажечь свечу, или скрыть от глаз даже крошку.
Думаю, остальные поняли то, что я знала с самого начала: отказ от таблетки не делает меня Героем. Что Колонистам не стоит меня бояться. Что когда Поселение решится начать войну, я не брошусь на передовую, а спрячусь за спинами остальных.
* * *
Голограмма герцогства Победы медленно демонстрирует районы. Я вожу рукой над изображением, вращая карту, пока не останавливаюсь на башне из стекла и камня, окруженной чистым белым снегом.
Я потратила на изучение карт несколько дней, пытаясь разобраться в Бесконечности. Ахмет говорит, что голограмма работает как компьютер, но, думаю, он просто попытался упростить ее структуру для моего понимания. Потому что все намного сложнее, чем ввод команды и ожидание результата. Чтобы контролировать ее, мне необходимо использовать свой разум.
А для этого требуется доверие, которое я до сих пор не готова почувствовать.
Я закрываю глаза. Может, поэтому мне так тяжело? Потому что я все еще борюсь со смертью, вместо того чтобы принять ее?
Я не хочу оставаться такой слабой. Но при этом не знаю, как принять то, чего не хотела изначально. «Хватит быть такой эгоисткой, – шипит мой разум. – Ты не единственная в Бесконечности, кто умер внезапно».
Разочарованно взмахнув рукой, я заставляю голограмму развеяться. Мой взгляд скользит по комнате, и я замечаю у другого конца стола Гила.
– Не… не знала, что здесь кто-то есть, – взволнованно говорю я.
Он смотрит на пустой стол, над которым еще пару мгновений назад возвышалось герцогство Победы, словно хочет, чтобы одним взмахом руки можно было бы разрушить его до основания.
– Тебе следует поискать новое тайное место. Эта комната – одна из самых часто посещаемых в Поселении.
– С чего ты решил, что я прячусь?
Он передвигается, словно призрак, вдоль стола, пока не оказывается в нескольких шагах от меня. Неудивительно, что я не слышала, как он вошел.
– Ты пришла сюда не для того, чтобы тренироваться. Кстати, слышал, все идет так, как я и ожидал.
– Мне это дается нелегко, – нахмурившись, оправдываюсь я. – Но я пытаюсь.
– Если бы это было легко, мы бы не проиграли войну.
– У меня сложилось впечатление, что жители Поселения не считают войну оконченной.
Рот Гила кривится в едва заметной ухмылке:
– Неужели ты хоть чему-то научилась?
Плечи невольно напрягаются, а я ругаю себя за то, что так много болтаю. В Поселении и так знают обо мне больше, чем мне бы хотелось. А мне бы хотелось, чтобы чувства, которые я испытываю в загробной жизни, оставались только моими.
Но Гил смотрит на меня так, будто не имеет значения, сколько стен я пытаюсь возвести вокруг себя. Потому что он видит меня насквозь.
Я рассматриваю линии на столешнице.
– Я пришла сюда не для того, чтобы спрятаться. А чтобы попытаться понять.
Он молчит, словно ему неинтересно, но я продолжаю:
– Чтобы перестать чувствовать себя чужой в этом мире, мне нужно узнать его получше.
Гил взмахивает рукой, и голограмма появляется вновь. Снег серебрится в свете огней, пока он скользит взглядом по изображению башни из стекла.
– Я все еще пытаюсь понять, как пользоваться голограммой, но порой в голове возникают объяснения, что и как следует делать. – Я поджимаю губы. – И, кажется, это место называется Зимняя Крепость.
– Это тюрьма, – напряженно говорит Гил. – Одна из многих.
– Кто-нибудь знает, что там?
– Никто оттуда еще не возвращался.
– Но ты же вернулся, – напомнила я.
Взгляд его карих глаз устремляется ко мне, мерцая на свету, словно лезвие.
– Меня поймали не в герцогстве Победы, поэтому и держали не в Зимней Крепости. Хотя мне кажется, что там намного роскошнее, чем в герцогстве Войны. Как и везде в герцогстве Победы.
Я вспоминаю выражение лица Гила, когда Анника впервые упомянула побег, и то, как он посмотрел на меня, когда назвал это сражением. Может, он и выжил, но вернулся из герцогства Войны не один. В его глазах виднеются призраки, которые питаются его болью. Его ненавистью.
– Как это случилось? – тихо спрашиваю я.
– Мы с Ахметом искали выживших в Лабиринте, и ситуация вышла из-под контроля, – с безразличием на лице говорит он. – Ахмет смог проскочить через границу, но меня схватили. – Его слова звучат отрывисто, словно он не собирается делиться какими-то подробностями.
– Кто-нибудь тебя искал?
– Герцогство Войны не то место, куда отправляются добровольно, – с легким раздражением в голосе отвечает он.
Видимо, ему больше нравится самому задавать вопросы, чем отвечать на них.
– Мне кажется, я бы не смогла бросить кого-то в такой ситуации, – признаюсь я, вспоминая о Мэй.
Если бы ее схватили, меня бы не волновало, в какое герцогство ее отправили Колонисты. Я бы прошла за ней до самых окраин Бесконечности.
– Я не виню ни Ахмета, ни кого-либо еще, что они не пришли мне на помощь. Во-первых, они пожертвовали бы собственной свободой ради проигрышного дела. Во-вторых, застрять в герцогстве Войны намного сложнее с тем, кто тебе дорог. Я видел друзей, которых держали связанными друг с другом и которым приходилось наблюдать, как Колонисты вырезают их плоть сантиметр за сантиметром. Видел родителей, которых заставляли выбирать, кого из детей сбросить в Огненную яму. Видел, как люди рыскали в грязи, пытаясь найти своих пропавших близких. И видел, как они находили их отрубленные головы, насаженные на пики, но все еще остававшиеся в сознании.
Тошнота подкатывает к горлу, вызывая головокружение.
– Если ты пытаешься напугать меня, то у тебя прекрасно получается.
Гил продолжает смотреть на меня:
– Правда всегда пугает. А на чем, по-твоему, держится сопротивление?
– Ты думаешь, страх заставляет людей сражаться?
– Думаю, что страх лишает их выбора.
Я поворачиваюсь к стеклянной башне. И меня опаляет холодом, даже дыхание перехватывает:
– Ты не считаешь, что я могу выбирать, сражаться или нет.
Это не вопрос, но, даже будь это так, его молчание стало бы достаточным ответом.
– Я обычный человек без каких-либо способностей, которые могли бы помочь тебе или кому-либо еще из жителей Поселения. – Я встречаюсь с ним взглядом. – Так почему тебя так волнует, буду я сражаться или нет?
– Я устал, – говорит он так, что становится понятно: признание далось ему с трудом. – Мы все устали. И чем скорее мы отыщем способ уничтожить Офелию, тем скорее все закончится.
– А если у нас не получится?
Он колеблется, а его губы подергиваются:
